– Что вы туда добавляете? – спрашиваю Евгения. – В фарш?
Он смотрит на меня – впервые за весь вечер прямо, не отводя глаз.
– Секрет.
– Ну скажите! Я никому не расскажу.
– Соевый соус, – сдает его дядя Митя. – Капля на полкило фарша. Бабкин рецепт, между прочим. Она его еще в семидесятых придумала, когда соевый соус был дефицитом страшным.
– Дядь Мить, – Евгений смотрит на него укоризненно.
– Что? Девушка спросила, я ответил. Нечего секреты разводить.
Улыбаюсь. Дядя Митя мне нравится, шумный, смешливый, совсем не похож на угрюмого племянника. Он травит байки одну за другой: про то, как в молодости чуть не женился на цыганке, про то, как однажды напоил председателя колхоза до такого состояния, что тот подписал разрешение на строительство бани прямо на салфетке, про то, как Маруська в прошлом году сожрала чью-то шапку прямо с головы.
Я смеюсь. Смеюсь так, что болит живот, болят щеки, болят мышцы, о существовании которых я даже не подозревала. Когда я в последний раз так смеялась? Не помню.
С Игорем мы не смеялись. Он считал, что громкий смех – это вульгарно. Что приличные женщины улыбаются сдержанно и не показывают зубы. Три года я училась смеяться тихо, прикрывая рот ладонью, и разучилась делать это по-настоящему.
Бред.
А тут дядя Митя с его историями, самогон, пельмени, и я хохочу как ненормальная, и мне плевать, как это выглядит.
– А вот еще случай был! – дядя Митя наливает себе очередную рюмку. – Женька, помнишь, как ты первый раз корову доил?
– Дядь Мить, не надо.
– Надо, надо! Татьяна должна знать, с кем имеет дело, – он поворачивается ко мне, глаза блестят от выпитого. – Значит, приехал он сюда из своего Питера, весь такой городской, в кроссовочках, с бородой модной. И говорит: «Дядь Мить, я теперь фермер. Буду хозяйство вести». Ну я ему и говорю: «Хозяйство – это не только на тракторе кататься. Вот тебе корова, вот тебе ведро, дои».
– И что? – спрашиваю я, уже предчувствуя развязку.
– Он два часа под ней сидел! Два часа! Корова на него смотрит, он на корову смотрит, и никто не знает, что делать дальше. В итоге я сжалился, показал. Он потом три дня руками шевелить не мог – все болело.
Евгений краснеет. На его скулах проступает румянец, и это почему-то кажется мне ужасно милым. Огромный, хмурый мужик, а краснеет, как мальчишка.
– Зато теперь я дою лучше тебя, – бурчит он.
– Это да, – соглашается дядя Митя. – Освоился. Молодец. Только три года на это ушло.
– Пять, – поправляет Евгений. – Я тут пять лет живу.
– Ой, а какая разница? Главное – результат.
Я ловлю на себе взгляд Евгения. Быстрый, почти незаметный, но я замечаю. Он смотрит не на мое лицо – ниже. На водолазку. На грудь.
Отвожу глаза, чувствуя, как теплеют щеки. И дело не в самогоне.
Зачем я вообще надела эту водолазку? Облегающую, черную, которая подчеркивает все, что только можно подчеркнуть. Грудь у меня – это единственное, что нравилось Игорю без всяких «но». «Красивая грудь», – говорил он, и это был единственный комплимент без подвоха.
Когда я собиралась, сказала себе: просто хочу выглядеть прилично. Ужин все-таки, пусть и деревенский. Но потом достала косметичку. Потом потратила двадцать минут на макияж, хотя обычно обхожусь за пять. Потом накрасила губы – не блеском, а помадой, темно-красной, которую берегу для особых случаев.
Особый случай – ужин с соседом в Сосновке, которого я терпеть не могу. Ага. Конечно.
– Татьяна, а вы чем занимаетесь? – спрашивает дядя Митя. – Женька говорил – журналистка?
– Копирайтер, – поправляю. – Пишу тексты на заказ. Для журналов, турфирм, ресторанов. Сейчас вот статью про экотуризм пишу.
– Про нас, значит?
– Про вашу деревню. Про «аутентичный отдых вдали от цивилизации».
– Аутентичный, значит. Это когда сортир на улице и вода в колодце? – дядя Митя хмыкает.
– Примерно.
– Ну-ну. И что напишешь? Что мы тут дикари?
– Напишу, что здесь красиво, – говорю честно. – Тихо. Спокойно. И люди… – замолкаю, подбирая слово, – …настоящие.
Дядя Митя расплывается в улыбке.
– Слышал, Женька? Настоящие мы. А ты боялся, что она нас чучелами огородными выставит.
Евгений молчит. Смотрит на меня – и опять этот взгляд, тяжелый, внимательный. Я не могу понять, о чем он думает, и это сводит с ума.
– Еще самогона? – спрашивает дядя Митя.
– Нет, спасибо. Мне уже хватит.
Но он все равно наливает. И я все равно пью, потому что проще выпить, чем объяснять, почему не хочу. Голова кружится сильнее. Стены кухни слегка плывут. Маруська лежит в углу и смотрит на нас с выражением полного одобрения.