И это именно то, что мне сейчас нужно. Потому что если я остановлюсь хоть на секунду, то мысли вернутся. А мысли у меня сегодня такие, что хоть в прорубь ныряй. Все из-за нее. Из-за этой московской журналистки. Из-за Татьяны. Точнее, из-за сна.
Проснулся в пять утра с таким стояком, какого у меня не было со времен подростковых мокрых снов. Стояком, который не желал уходить, несмотря на все мои попытки думать о чем-нибудь скучном и несексуальном.
Курятник. Надо построить новый курятник. Старый уже разваливается, куры мерзнут. Нужны доски, гвозди, утеплитель…
Не помогает.
Сарай. В сарае надо починить дверь, она скрипит. И крыша течет в одном месте, надо залатать. И верстак шатается…
Не помогает. Потому что перед глазами Татьяна. Такая, какой я видел ее во сне. Господи. Этот сон.
Она стояла передо мной в той самой черной водолазке. Смотрела своими серо-зелеными глазами – насмешливо, дерзко, как она умеет. А потом медленно, очень медленно начала стягивать водолазку через голову.
Я хотел отвернуться. Во сне я понимал, что это неправильно, что я не должен смотреть. Но не мог. Физически не мог оторвать взгляд.
Под водолазкой оказался черный кружевной бюстгальтер. Полная и мягкая грудь приподнималась при каждом вдохе. Она улыбнулась, видя мой взгляд, и потянулась к застежке…
Стоп. Не думать об этом. Не думать.
Удар. Хруст. Еще одно полено. Удар. Хруст.
Но мысли не слушаются. Они возвращаются к этому проклятому сну, как мухи к меду.
Она подошла ко мне. Близко, очень близко. Положила руки мне на грудь, я почувствовал жар ладоней сквозь ткань рубашки. Посмотрела снизу вверх. Полные и чувственные губы с темно-красной помадой приблизились к моим.
Поцелуй был… Я даже не знаю, как описать. Жадный. Голодный. Она целовала меня так, будто от этого зависела ее жизнь. А я целовал ее в ответ, руки сами собой скользнули по ее спине, по талии, ниже…
Дальше сон стал совсем уж откровенным. Настолько откровенным, что я проснулся, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем и каменным членом, который буквально пульсировал от напряжения.
Пять утра. Темнота за окном. Дядя Митя храпит в соседней комнате.
Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь успокоиться. Думал о курятнике. О сарае. О налогах, которые надо заплатить до конца года. О чем угодно, только не о ней.
Не помогло.
В итоге я сделал то, чего не делал уже… господи, я даже не помню, когда в последний раз. Наверное, еще при Катьке, когда она уехала в город на неделю, а я остался один. Закрыл глаза. Представил Татьяну – такой, какой она была во сне. И начал двигать рукой.
Это вышло быстро. Слишком быстро. Несколько минут – и я кончил себе в кулак, зажимая второй рукой рот, чтобы не застонать в голос. Потому что стены в этом доме тонкие, а дядя Митя услышит и потом будет подкалывать меня до конца жизни.
Лежал потом, глядя в потолок, и чувствовал себя полным идиотом. Мне тридцать лет. Я взрослый мужик. И я только что подрочил на соседку, как подросток на фотку из журнала.
Что со мной, черт возьми, происходит?
Удар. Хруст. Еще одно полено.
– Ишь, разошелся, – голос дяди Мити прорывается сквозь звон в ушах.
Оборачиваюсь. Он сидит на пеньке у бани, кутаясь в свой старый тулуп, и курит неизменную «Приму». Когда он успел выйти?
– Доброе утро, – буркаю.
– Доброе, доброе, – затягивается, выпускает дым в морозный воздух. – Ты чего в одной футболке? Околеешь же.
– Мне жарко.
– Вижу, что жарко. Аж паришь весь, – смотрит на меня хитрыми глазами. – Чего не спится-то? В такую рань вскочил, дрова рубишь как проклятый.
– Просто не спалось.
– Угу. Не спалось, – хмыкает. – А я думал, может, снилось что-то интересное.
Замираю с топором в руках. Он что, знает? Слышал что-то? Нет, невозможно. Я все сделал тихо. Очень тихо.
– С чего ты взял?
– Да так, – дядя Митя пожимает плечами. – Догадываюсь. Я ж тоже молодым был. Знаю, как оно бывает, когда красивая баба рядом, а ты один в постели.
Молчу. Возвращаюсь к дровам. Удар. Хруст.
– Вот я, например, – продолжает дядя Митя философским тоном, – в твои годы себя никогда не ограничивал.
– Дядь Мить, может, не надо об этом с утра?
– А когда надо? Вечером, за самогоном? Так ты вечером опять будешь на соседку пялиться и молчать, как рыба.
Останавливаюсь. Смотрю на него.
– Я не пялился.
– Пялился. Весь вечер. Думаешь, я не заметил? Да вся деревня заметила бы, если бы видела. Ты на нее смотрел так, будто она не пельмени ест, а стриптиз танцует.