– Не говори ерунды, тебе от силы двадцать пять.
– Хорошо, пусть будет двадцать пять, – Таня смеется, я тоже улыбаюсь. Разворачиваюсь и выхожу, аккуратно закрывая за собой дверь.
На улице минус двадцать, но мне жарко. Щеки горят, сердце колотится где-то в горле. Все. Она там. В моей бане. Сейчас она разденется и… Стоп. Не думать об этом. Категорически не думать.
Иду к дому, но на полпути разворачиваюсь. Чем занять себя? Дрова колоть не надо – наколол с утра на месяц вперед. Воды натаскал. Снег почистил. Куры. Пойду покормлю кур.
Иду к курятнику, насыпаю зерно в кормушку. Куры кудахчут, толкаются, клюют. Я смотрю на них – и не вижу, перед глазами стоит Татьяна. Ее лицо, ее глаза, ее губы, когда она сказала: «Спасибо тебе за все».
Что она имела в виду? Просто вежливость? Или что-то большее? Маруська подходит и тычется мордой мне в бедро, эта коза с душой собаки.
– Что? – спрашиваю я ее.
Она блеет. Требовательно.
– Нет, я туда не пойду. Она моется. Это было бы… неприлично.
Коза смотрит на меня с выражением «ты идиот».
– Да, я знаю. Спасибо, что напомнила.
Проходит десять минут. Пятнадцать. Я уже не знаю, чем себя занять. Перебрал инструменты в сарае, даже подмел крыльцо – хотя вчера уже подметал.
Двадцать минут.
И тут я слышу крик. Женский крик. Из бани. Сердце замирает. Потом пускается в галоп. Бросаю метлу, бегу. Ноги скользят по утоптанному снегу, чуть не падаю, хватаюсь за забор, бегу дальше. Что случилось? Она упала? Обожглась? Поскользнулась?
В голове проносится тысяча картин – одна страшнее другой. Распахиваю дверь бани. Из нее вырывается клуб горячего пара, обжигает лицо. Ничего не видно – только белая пелена, а где-то внутри продолжается женский визг.
– Таня! – кричу, врываясь внутрь.
– Здесь! В моечной! Мышь! Тут мышь!
Мышь. Мышь?! Открываю дверь в моечную. Пар здесь еще гуще, видимость почти нулевая, и где-то в этом молочном тумане… я вижу ее. Девушка стоит на лавке, прижав руки к груди. Голая. Совершенно, абсолютно голая. Кожа розовая от пара, влажная, блестящая. Волосы прилипли к плечам. И она продолжает визжать:
– Мышь! Там мышь! Огромная! Нет, это не мышь, это крыса! Здоровенная такая, с хвостом!
Сердце, которое только что бешено колотилось от страха, начинает успокаиваться. Мышь. Всего лишь мышь, обычное дело в деревне, они повсюду, серые комочки, которые боятся людей гораздо больше, чем люди их.
Она наверняка испугалась еще сильнее, чем Татьяна.
– Все в порядке, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это просто мышь. Она убежала.
– Она была огромная! – Татьяна все еще стоит на лавке и дрожит. – Я мылась, и тут она выскочила из угла прямо на меня!
– Она убежала. Ты в безопасности.
И тут я понимаю, что смотрю на нее. На ее тело. На полную грудь с розовыми сосками, которые напряглись то ли от страха, то ли от прохлады. На женственный животик, на округлые бедра, созданные для того, чтобы их обнимать.
Она красивая. Не как модели в журналах – идеально отфотошопленные и ненастоящие. А по-настоящему красивая. Наши взгляды встречаются, Таня перестает кричать, замирает, смотрит на меня. И я вижу, как страх в ее глазах сменяется чем-то другим. Осознанием. Пониманием того, что она голая, а я стою перед ней одетый, мокрый от пара, с бешено колотящимся сердцем.
– Я… – начинает она.
Делаю шаг, еще один, протягиваю руку, чтобы помочь ей спуститься с лавки. Она смотрит на мою руку, потом на меня. Медленно, словно во сне, вкладывает свою ладонь в мою. Ее кожа горячая и влажная. Пальцы дрожат. Или это мои дрожат?
– Мышь, – говорит она тихо, почти шепотом. – Я так испугалась. Она была такой…
– Огромной.
– Да, очень огромной и…
Не даю ей договорить, резко и уверенно тяну ее на себя. Таня вскрикивает от неожиданности, теряет равновесие, падает мне в руки. Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой за затылок, запуская пальцы в мокрые волосы.
И целую.
Целую так, как целовал ее во сне, жадно, ненасытно, отчаянно. Губы мягкие, горячие, на вкус как пар и что-то еще, что-то такое, от чего у меня кружится голова. Она замирает на секунду. На долгую, бесконечную секунду, когда я думаю, что сейчас она оттолкнет меня, даст пощечину, закричит.
Но она не отталкивает. Она отвечает.
Руками обхватывает мою шею. Она целует меня в ответ, прижимается всем телом, и этот поцелуй… этот поцелуй лучше, чем во сне. Потому что он настоящий.
Отрываюсь от ее губ, чтобы вдохнуть. Смотрю в ее темные, почти черные глаза, зрачки расширены.
– Мышь, – хрипло говорит она.
– К черту мышь, – отвечаю я и снова целую ее.