Боже, Татьяна Романовна, ты – королева такта. Мисс «Как разрушить все за одну секунду». Нобелевскую премию по саморазрушению тебе, детка, и медаль «За выдающиеся достижения в области идиотизма».
Разум хочет забыть, а вот тело все еще помнит. О, да, помнит прекрасно. Кожа горит в тех местах, где были руки мужчины. Между ног влажно, приятно ноет, я помню, как Женя входил в меня… как…
Так, не думать. Но думаю. Не могу не думать. Это было… Это было лучшее, что случалось со мной за всю мою такую не слишком длинную эротическую жизнь. И все это происходило в бане. В свои почти тридцать пять я точно ничего подобного не испытывала.
С Игорем это был конвейер: быстро, механически, с его вечным «давай по-быстрому». С парнем из универа это были милые, но неуклюжие попытки двух студентов, которые больше боялись забеременеть, чем наслаждались. А с Женей…
С Женей это было как взрыв.
Как будто все эти годы я жила в полусне, а он меня разбудил. Его жадные и требовательные губы были при этом такими нежными. А большие и мозолистые руки знали, где и как касаться.
Его язык… О господи, когда он опустился ниже, я думала, что умру прямо там, на этом деревянном полке. Я кричала, честное слово, кричала, и мне было все равно, услышит ли вся Сосновка.
А потом, когда он вошел в меня… Это был не просто секс. Это было… соединение. Полное. Абсолютное. Я чувствовала его всего – каждый толчок, каждый вздох, каждый мускул. И когда мы кончили вместе, я чуть не расплакалась от переизбытка чувств.
А потом я все испортила. Одной фразой. Потому что запаниковала. Потому что вдруг вспомнила про свои комплексы, про возраст, про лишний вес, про то, что он младше, про то, что я уезжаю, про Игоря с его «но», про все свои страхи, которые я так тщательно прятала под слоем сарказма и независимости.
«Мне бы понравилось с кем угодно».
Господи, какая же я дура. Это была неправда. Полная, абсолютная ложь. Мне бы не понравилось с кем угодно. Мне понравилось именно с ним. Потому что это был Жека с его молчаливой нежностью, со взглядом, от которого у меня подкашивались ноги, с руками, которые чинили машины и топили печи, но при этом так бережно касались меня.
Я хотела извиниться, правда хотела. Как только он ушел голый, по снегу, как сумасшедший, я схватила халат, накинула на себя, выскочила следом. Бежала за ним, кричала: «Женя, подожди! Ты с ума сошел, оденься!», но он даже не обернулся.
Зашел в свой дом, хлопнул дверью. А потом дядя Митя вышел и сказал, что Жени «нет». Нет, хотя он явно был. Я стояла на крыльце, как идиотка, в халате на голое тело, мокрая, с волосами, прилипшими к лицу, и понимала: все. Конец. Я все разрушила.
Вернулась к себе, прислонилась к двери, как в тот первый день, когда приехала. Только тогда я была просто уставшей и злой на весь мир. А сейчас – разбитой и раздавленной собственной глупостью.
Теперь сижу и не нахожу себе места. Хожу по комнате кругами, то подойду к печке – подброшу дров, хотя и так жарко. То сяду за ноутбук, открою документ с заметками для статьи, напишу два слова и закрою. То подойду к окну и выгляну во двор.
Выглядываю уже в десятый раз. Дом напротив темный. Ни света в окнах, ни силуэта. Может, он ушел куда-то? В магазин? Или просто сидит в своей комнате и ненавидит меня всей душой? Правильно ненавидит. Я бы себя тоже ненавидела.
Маруська бредет по двору, жует что-то из сугроба. Даже коза сегодня выглядит грустной. Или это мне кажется? Может, она тоже осуждает меня за мою глупость? «Городская дура, – наверное, думает она. – Приехала, соблазнила хозяина, а потом все испортила».
Смеюсь над собой, горько смеюсь, я сильная, независимая женщина, которая всегда справляется. Ага. Справляется так, что теперь сидит и жалеет о сказанном слове. Может, написать ему записку? Нет. Не сейчас, он злится и имеет полное право, надо дать ему остыть.
Снова подхожу к окну. Ничего, только снег валит тихо-тихо, как будто весь мир притих, чтобы не мешать моему самоедству. И тут стук в дверь. Сердце делает кульбит. Женя? Это точно он, пришел, не выдержал, хочет поговорить. Или накричать. Или… неважно. Главное – пришел.
Бегу к двери, чуть не спотыкаюсь о тазик с водой. Открываю резко, с улыбкой, которая, наверное, сейчас как у сумасшедшей. На пороге стоит дядя Митя – в тулупе, с бутылкой мутной жидкости в руках и с выражением лица, которое можно описать как «я все знаю, но притворюсь, что ничего».
– Добрый вечер, Танюша, – говорит бодро. – А я вот самогончику принес. Домашний, яблочный. Лекарство от всех бед.