Разочарование такое сильное, что я чуть не хлопаю дверью перед его носом. Но нельзя. Он же не виноват, что не Женя.
– Добрый, – выдавливаю улыбку. – Заходите.
– А то! – он топает ногами, стряхивая снег, и проходит внутрь. – Ох, тепло у тебя. Печку освоила, молодец.
– Спасибо, – бормочу, закрывая дверь.
Он ставит бутылку на стол, достает из кармана два граненых стакана и какую-то закуску, завернутую в газету. Огурцы, судя по запаху.
– Ну что, нальем по чуть-чуть? Для сугрева души.
Смотрю на бутылку, но сейчас мне хочется забыться или хотя бы расслабиться.
– Нальем, – соглашаюсь.
Дядя Митя разливает – щедро, по полной, чокаемся.
– За знакомство, – говорит он.
– За знакомство, – эхом повторяю и выпиваю.
Горит. Но приятно. Тепло разливается по телу, и напряжение чуть отпускает.
– А Женька-то мой… – начинает дядя Митя после второго стакана, – не серчай на него, Танюша. Он парень хороший, но… раненый.
Я поднимаю глаза. Сердце сжимается.
– Раненый?
– Ага, – он кивает, жует огурец. – Три года назад была у него девка. Катька. Городская, как и ты. Приехала на месяц, осталась на полгода. А потом собрала манатки и уехала. Сказала: «Жень, ты хороший, но здесь жизни нет». Умотала в свой Питер или Москву, не помню. А он… он влюбился по уши. Переживал страшно. Пил со мной неделю, потом взял себя в руки. С тех пор – бирюк бирюком. На городских смотреть не может. Думает, все вы одинаковые – приехали-уехали, а ему потом куковать одному.
Молчу, слова застревают в горле. Вот оно что, вот почему он так смотрел на меня в первые дни. Вот почему сбежал после бани. Кто бы мог подумать, что деревенские мужчины такие ранимые.
– А сегодня… – дядя Митя смотрит на меня хитро, – сегодня он, видать, решил рискнуть. Но… что-то, видимо, там у вас не заладилось. Он пришел голый по снегу, как Адам, из рая изгнанный, я чуть чаем не подавился.
Щеки горят. От самогона и от стыда.
– Я сказала глупость, – тихо признаюсь. – Не хотела, запаниковала.
– Оно понятно, – он наливает еще. – Вы, городские, все паникуете. Думаете много. А надо проще. Он тебя хочет. Ты его хочешь. Что тут сложного?
Фыркаю, самоирония возвращается вместе с хмелем.
– Проще? Дядь Митя, мне тридцать пять почти. Ему тридцать. Я – старая дева с комплексами и разбитым сердцем. Он – молодой красивый мужик с руками, от которых… – осекаюсь. – В общем, я боюсь.
– Боишься – это нормально, – он пожимает плечами. – Но если бояться всю жизнь, то и жить не начнешь. Женька мой – он не злой. Обиделся, да. Но отходчивый, завтра остынет – и все. А ты не тяни. Поговори с ним, извинись. Или не извиняйся – просто приди, он поймет.
Выпиваю третий стакан. Голова кружится приятно. Потрясена – это мягко сказано. Теперь я понимаю, почему он так резко ушел. Я наступила на ту же мозоль, что и та Катька. Только хуже – потому что после секса, после всего этого… волшебства.
– Спасибо, дядь Митя, – говорю искренне. – Правда спасибо.
– Не за что, – он встает, надевает тулуп. – Самогон допей и подумай, а я пойду за хлебом, Люся ждет, – подмигивает.
Уходит. Я остаюсь одна. С бутылкой, огурцами и мыслями. Тело все еще помнит его, душа тоже, завтра поговорю обязательно. Если он не уедет в тайгу от меня навсегда.
Выглядываю в окно в последний раз. В соседнем доме горит свет. Силуэт проходит мимо окна – высокий, широкоплечий.
Сердце делает кульбит. Завтра. Все будет завтра.
Глава 13
24 декабря. Утро. Сосновка
Просыпаюсь с ощущением, что мир перевернулся. И это не метафора, я правда лежу как-то странно, свесив голову с кровати, а ноги закутаны в плед так, что напоминают кокон. Видимо, ночью я превращалась в бабочку. Или в идиотку, второе более вероятно.
Голова болит несильно, но неприятно. Вчерашний самогон дяди Мити оказался коварным: пьется легко, а утром напоминает о себе звоном в висках и привкусом чего-то отвратного во рту.
Но настроение… О, настроение просто чудесное. Я не злюсь на себя за вчерашнюю глупость. Не терзаюсь самокопанием. Не строю планов по переезду в Сибирь под чужим именем. Нет, у меня другие планы.
Я буду завтракать. С Женей. Вместе.
Сажусь на кровати, вытаскиваю ноги из-под пледа и торжественно объявляю пустой комнате:
– Татьяна Романовна, ты на данный момент официально прекращаешь паниковать и начинаешь действовать!
Генрих, будь он здесь, наверняка закатил бы глаза. Но Генриха нет, он остался в Москве охранять мою квартиру от пыли и одиночества. Зато есть печка, которая смотрит на меня красными угольками, и солнце за окном, которое светит так ярко, что снег сверкает, как бриллианты в витрине ювелирного магазина.