– Знаешь что, Марусь? – говорю я ей, пока мы идем обратно. – Оказывается, в деревне секретов не бывает. Вчера я думала, что только ты все видела, а оказывается, половина Сосновки в курсе.
– Ме-е-е, – соглашается коза.
– И что мне теперь делать? Переезжать в другую деревню? Менять имя?
Маруська останавливается, поворачивает ко мне морду и смотрит так серьезно, что я невольно тоже останавливаюсь.
– Ме-е-е-ет, – строго говорит она.
– Что значит «нет»? – спрашиваю. – Ты считаешь, мне не нужно никуда переезжать?
Коза кивает. Или мне кажется.
– А что надо?
Маруська поворачивается в сторону дома Жени и упрямо идет туда. Потом оглядывается на меня.
– Понятно, – вздыхаю. – Идти мириться. Спасибо за совет, доктор Фрейд с рогами.
Дома быстро готовлю завтрак. Благо у Михалны есть не только печь, но и газовая плита – видимо, дань современности. Жарю яичницу с колбасой, нарезаю сыр, хлеб, открываю мед. Накрываю на стол на двоих.
Потом смотрю на себя в зеркало: волосы растрепаны, щеки розовые, в глазах что-то новое. Решимость? Или просто отчаяние?
Достаю губную помаду. Единственную, которую взяла с собой, – ярко-красную. Крашу губы и сразу становлюсь увереннее. Красная помада – это как боевая раскраска. Или как флаг перемирия. Смотря как посмотреть.
Выхожу и иду к соседскому дому. Солнце слепит, снег скрипит, сердце колотится как бешеное. Маруська провожает меня до калитки и мекает что-то ободряющее.
– Спасибо, подружка. Жди новостей.
Подхожу к двери, поднимаю руку, чтобы постучать. И замираю. А что, если он не откроет? Что, если он скажет, чтобы я убиралась? Что, если…
– Хватит! – говорю я себе вслух. – Я взрослая женщина. Я пережила развод родителей, бывшего начальника-психопата и бывшего парня. Переживу и это.
Вдох-выдох.
– Женя? Это я, Таня. Можно войти? – стучу в дверь. Тишина. Потом шаги. Тяжелые, медленные.
Дверь открывается. На пороге стоит Евгений, растрепанный, в домашней рубашке, и в его глазах читается что угодно, кроме радости от моего визита.
– Привет, – говорю, стараясь улыбнуться. – Я завтрак приготовила. Хочешь… хочешь позавтракать со мной?
Он молчит. Смотрит на меня, на мои накрашенные губы, разглядывает лицо.
– Женя, – продолжаю, чувствуя, как дрожит голос, – я хочу поговорить. Объясниться. Пожалуйста.
Он стоит в дверях как статуя. Молчит. И я понимаю, что сейчас решается все. Либо он меня простит, либо… либо мне действительно придется ехать в другую деревню изучать колорит.
– Пожалуйста, – повторяю я еще тише. – Дай мне шанс все исправить.
Никогда ни у кого не просила второй шанс, повода не было. А тут повод железобетонный!
Глава 14
24 декабря. Утро. Дом Михалны
Я сижу за столом, смотрю на яичницу, которая пахнет как дома. Как мамины завтраки в детстве. Как то, чего у меня не было уже очень давно. И злюсь на себя за то, что пришел.
Когда она постучала в дверь, я хотел не открывать. Сидеть в своей комнате, как раненый зверь в берлоге, и зализывать раны. Но я услышал ее дрожащий и неуверенный голос, понял, что не смогу. Не смогу оставить Татьяну стоять на морозе.
Проклятье.
– Ешь, пока не остыло, – Таня суетится вокруг стола. Ставит передо мной тарелку, наливает чай в кружку с надписью «Лучший рыбак», непонятно, откуда такая у Михалны.
Молчу. Беру вилку, втыкаю в кусок яичницы. Жую. Вкусно. Слишком вкусно для моего сегодняшнего настроения.
– Женя, – начинает она, садясь напротив, – мне нужно…
– Не надо, – перебиваю ее. – Ешь.
– Но я хочу объяснить…
– Таня, – смотрю на нее в упор. – Ешь завтрак. Молча.
Она замолкает, берет бутерброд с сыром, откусывает крошечный кусочек. Жует быстро, вижу, как дрожат ее пальцы, как она прикусывает нижнюю губу – привычка, которую я уже запомнил.
И снова злюсь. На нее. На себя. На эту ситуацию. Потому что прощать ее – глупо. А не прощать – больно.
Завтракаем в тишине. Таня изредка поднимает на меня глаза, пытается что-то сказать, но я качаю головой. Не сейчас. Может быть, никогда.
Я знаю, что будет дальше. Она извинится, скажет, что имела в виду не то, что была в шоке, в панике. Я прощу, потому что уже простил, еще вчера вечером, когда злость прошла и остались только обида и тоска. Мы помиримся. Может быть, даже еще раз переспим.
А потом она соберет вещи и уедет. Было у меня уже такое. И женщина была, которая тоже извинялась в последний день. Говорила, что любит меня, что ей больно уезжать. А потом села в свою машину и укатила, даже не обернувшись.