– Женя, – задыхается она.
Сдвигаю со стола тарелки, они с грохотом падают. Сажаю ее на столешницу, она тут же начинает торопливо и неловко расстегивать мою рубашку.
– Боже, как я хочу тебя, – шепчет, целуя мою шею. – Вчера, после того как ты ушел, я думала только о тебе…
Стягиваю с нее свитер, целую плечи, ключицы. Кожа горячая, пахнет духами, возбуждением, желанием. Расстегиваю ее джинсы, стягиваю их вместе с бельем. Она помогает, извивается.
– Подожди, – шепчу, расстегивая свои джинсы. – Я хочу смотреть на тебя.
Татьяна сидит на столе обнаженная, волосы растрепаны, губы припухли от поцелуев. Прекрасная. Только моя.
– Красивая, – Таня краснеет, пытается прикрыться руками.
– Не закрывайся, – прошу. – Ты самая красивая женщина из всех, кого я видел.
Медленно вхожу в нее, чувствую, как она принимает меня, горячая и тесная, вскрикивает и запрокидывает голову.
– Да, – шепчет она. – Да, Женя…
Двигаюсь, сначала медленно, потом быстрее. Она подается мне навстречу, обхватывает ногами, царапает спину ногтями.
– Не останавливайся, – просит. – Пожалуйста, не останавливайся…
И я не останавливаюсь. Мы движемся вместе, забыв обо всем – о вчерашней ссоре, о завтрашних проблемах, о разбитой посуде под ногами. Есть только мы, только это ощущение полноты, близости, правильности всего происходящего.
Когда она кончает, то выкрикивает мое имя так громко, что, наверное, слышно на другом конце деревни. А мне все равно. Пусть слышат. Пусть знают, что она моя.
Кончаю следом, зарываюсь лицом ей в шею, кусаю нежную кожу. Она гладит меня по волосам, шепчет что-то нежное, и я понимаю: что бы ни было дальше, этот момент стоил всего.
Стоим, обнявшись, тяжело дышим, Таня тихо смеется.
– Мы разбили завтрак.
Смотрю на пол, заваленный осколками посуды и едой.
– Приготовим новый, – отвечаю, целую в макушку. – Сам приготовлю, ты еще мои драники не пробовала.
– Обожаю драники.
Глава 15
27 декабря. Вечер. Сосновка
Прошло всего три дня, а ощущение, будто прожила целую жизнь. Нет, не прожила. Только начала жить.
Сижу на кровати в доме Михалны, кутаюсь в плед и смотрю, как Женя в одних боксерах подкладывает дрова в печь. Под кожей на его спине играют мышцы, и у меня внутри все переворачивается от одного только взгляда на него.
Господи, неужели можно так сильно хотеть человека? Постоянно? Даже после того, как полчаса назад мы занимались любовью прямо на этом полу, потому что не смогли дойти до кровати?
Жена оборачивается, ловит мой взгляд и усмехается, он знает, о чем я думаю. Знает и гордится этим, паршивец.
– Еще хочешь? – спрашивает с невинным видом, но глаза смеются.
– Извращенец, – бормочу и краснею. – Дай человеку отдышаться.
Он подходит ближе и садится на край кровати.
– Так восстанавливай дыхание. А я посмотрю.
И смотрит. Изучает меня взглядом, словно видит впервые. А я таю под этим взглядом, как снег под весенним солнцем. Таю… таю… таю…
Три дня назад я думала, что знаю, что такое секс, ну я же девочка взрослая, плавали, как говорится, знаем. Но оказалось, что я понятия не имела, что такое СЕКС. То, что было с Игорем, это как сравнивать растворимый кофе с эспрессо из хорошей кофемашины. Вроде бы один и тот же напиток, но разница колоссальная.
С Женей каждый раз как первый. И как последний одновременно. Он прикасается ко мне, и я уже схожу с ума. Целует меня в шею, и я уже готова на все. А когда он входит в меня… Боже, когда он входит в меня, мир перестает существовать.
Это вообще нормально – так остро все чувствовать?
За эти три дня мы занимались любовью везде, где только можно было в доме Михалны. На кровати, на полу, на кухонном столе (потом пришлось его ремонтировать), на диване перед печкой. Один раз даже на крыльце, под звездами, и мне было все равно, что нас могут увидеть соседи, но Маруся подглядывала точно.
Женя переехал сюда на второй день. Официально – чтобы помочь мне с печкой и показать деревню для статьи. Неофициально – потому что в его доме тонкие стены, а дядя Митя не глухой.
– А то будем мы утром сильно заняты, – сказал Женя, укладывая свои немногочисленные вещи в мой шкаф, – и дядя Митя услышит, как ты кричишь.
– Я не кричу!
– Кричишь, – улыбнулся он. – И очень красиво кричишь.