И поцеловал меня так, что я действительно закричала. И не стеснялась этого. Дядя Митя, кстати, отнесся к нашему сожительству философски. Увидев Женю с сумкой, направляющегося к дому Михалны, только хмыкнул.
– Ну наконец-то. А то я уж думал, Женька совсем дубом стал.
Но задание, данное Иркой, я не забывала. Наоборот – с Женей работа пошла как по маслу. Он показывал мне все прелести сельской жизни, и статья получалась просто отличная. Фотографии – еще лучше.
Вчера мы были в гостях у сестер Поляковых – бабы Кати и бабы Нюры, которым за семьдесят каждой, но они до сих пор поют в хоре в соседнем городе и пекут невероятные пироги в русской печи.
– Ой, Женечка привел невесту показать! – заахали они, увидев нас на пороге.
– Это не невеста, – смутился Женя. – Это… журналистка. Для статьи.
– Да ну? – прищурилась баба Катя. – А смотрит на тебя как невеста. И ты на нее тоже.
Я покраснела до корней волос, а Женя кашлянул и стал изучать потолок. Сестры переглянулись и засмеялись.
– Ладно, не мучай молодых, – сказала баба Нюра. – Проходите, чай пить будем. С пирогом.
Пирог оказался божественным: с капустой и яйцом, румяный, с хрустящей корочкой. А потом сестры пели старинные русские песни голосами чистыми и сильными, несмотря на возраст. Я записывала все на диктофон и думала: вот она, настоящая Россия. Не глянцевая картинка из туристических буклетов, а живая, теплая, душевная.
– А вы, милая, не уезжайте от нас, – сказала мне на прощание баба Катя. – Женька наш заждался хорошей женщины. А то все молодые девки норовят в город драпать.
– Да куда ей от нас деваться, – подмигнула баба Нюра. – Видно ж, что влюблена по уши.
Мы уходили под их добродушный смех, и я думала: а ведь правда влюблена. По уши. По самую макушку. И это одновременно прекрасно и ужасно.
Прекрасно – потому что я наконец поняла, что такое настоящие отношения. Когда мужчина не пытается тебя переделать, а принимает такой, какая ты есть. Когда он не говорит «ты красивая, но…», а просто смотрит на тебя так, будто ты – чудо света.
Женя ни разу не сделал мне замечание о весе, не предложил сходить в спортзал, не посоветовал поменьше есть сладкого. Наоборот – он кормит меня, как будто откармливает, и говорит, что я идеальная.
– У тебя красивое тело, – сказал он вчера, поглаживая мою грудь. – Женское. Настоящее.
И я поверила ему. Впервые за много лет поверила, что могу быть красивой без диет, спортзала и постоянного недовольства собой.
Женя ухаживает за мной так, как никто никогда не ухаживал. Утром приносит горячий чай в постель. Топит печь, чтобы мне было тепло. Готовит завтрак, пока я сплю. А вечером массирует мне плечи после дня, проведенного за ноутбуком.
И хочет меня. Постоянно, жадно, с такой страстью, что у меня захватывает дух. Игорь занимался со мной сексом по расписанию – быстро, механически, только по вечерам в субботу. Женя хочет меня в любое время дня и ночи и не стесняется это показывать.
Сегодня утром я стояла у плиты, жарила яичницу, и он подошел сзади, прижался к моей спине, поцеловал в шею.
– Выключай плиту, – прошептал.
– Но завтрак…
– Завтрак подождет, а я – нет.
И взял меня прямо там, на кухне, прижав к стене. Я кончила так громко, что даже Маруська во дворе заблеяла в ответ. А потом мы все-таки приготовили завтрак, и Женя кормил меня с вилки, целуя между кусочками.
Вот что такое настоящая близость. Когда можно заниматься любовью, а потом спокойно завтракать, обсуждая планы на день. Когда секс не отделен от обычной жизни, а является ее частью.
Но страшно тоже. Потому что ни один из нас пока не произнес слово «люблю». Мы говорим «хочу», «нравится», «скучаю», но не «люблю». Я боюсь это сказать первой. Боюсь, что он испугается и отстранится. Боюсь разрушить то волшебство, которое между нами возникло.
А еще я боюсь, что все это временно. Что рано или поздно сказка закончится, и мне придется вернуться в Москву, к привычной жизни, к кактусу Генриху и пустой квартире.
– О чем думаешь? – спрашивает Женя, ложась рядом со мной.
– О работе, – вру.
– Врешь, – улыбается. – У тебя грустное лицо. Такое бывает, когда ты думаешь о чем-то плохом.
Он уже изучил выражение моего лица. Знает, когда я злюсь, когда смущаюсь, когда хочу его. И это одновременно приятно и пугающе – быть настолько понятной для другого человека.
– Женя, – тихо говорю, – а что будет после Нового года?
Он молчит, гладит меня по волосам.
– Не знаю, – честно отвечает. – А что ты хочешь?
– Хочу… – начинаю я и замолкаю. Не могу сказать «хочу остаться». Слишком страшно.