— Я знаю, — повторял он. — Я говорю по-японски.
26
Некоторые семейные пары от частых расставаний лишь процветают, разлука обостряет их страсть. Другие не могут даже ночь провести друг без друга. Что до меня — не знаю. Я просто сторонний наблюдатель. Не могу сказать, что я когда-либо влюблялся. Вожделел кого-нибудь частенько — это да. В Японии это мое нормальное состояние. Но любить всей душой, жить только с одним человеком и больше ни с кем другим, иметь родственную душу, которая делит с тобой постель, заниматься любовью со своим самым близким другом — это то, чего я никогда не испытывал и не желал бы. В любви каждый отдельный человек трансформируется в иную сущность — коллективную, в сущность пары. В вожделении я тоже теряю себя, но, получив удовольствие от обладания другим человеком, хочу вернуть свое «я» обратно. Таким образом, у меня есть любовники — и есть друзья. Мне нравится наблюдать, как другие пытаются стать парой, но у них ничего не получается, и они повторяют эту попытку раз за разом с новыми партнерами. Я восхищаюсь силой их духа — или, лучше сказать, безрассудством. Сам я привык жить без иллюзий, но ценю их в других.
Дополнительные сложности — непременное условие моего вожделения. В Огайо меня давно бы уже арестовали за то, что мне нравится делать. В Токио я волен делать все что душе угодно. Да, я тащу за собой весь багаж моего американского пуританского прошлого. С того первого славного дня в разрушенной Иокогаме я, конечно, повыбрасывал за борт очень много этого тяжкого груза, хотя, конечно, не весь. Иногда я мечтаю жить, как все эти семейные пары, счастливые, как коровки на лугах. А иногда хочу стать японцем, таким, чтобы моя японскость не вызывала сомнений, и пропаривать свое коллективное эго в громадной и жаркой общественной бане с миллионами тех, кто выглядит, говорит и мыслит точно так же, как я. И это тоже один из способов потери себя.
Но я не японец и не счастливый отец-производитель. Одно из величайших благ жизни в Японии заключается в том, что человека с сексуальной девиантностью окружающие не сажают в своем сознании в отдельную коробочку. Понятно, у каждого свои обязанности. Но как только японец обзаводится женой и создает семью, то каким образом он достигает сексуального удовольствия, становится его личным делом. Что касается иностранцев, здесь нет никаких коробочек, есть один громадный ящик, на котором большими яркими буквами написано: «Гайдзин».
В случае с Исаму и Ёсико я видел, что конец их счастливой совместной жизни начал приближаться задолго до того, как это случилось на самом деле. Случай с пластиковыми шлепанцами выявил трещины, которые расползались, превращаясь в широкие щели. Представления Исаму об идеальной японской жизни оказались фантазией, разделять которую долго Ёсико не могла. Она была кинозвездой. Ей хотелось играть много разных ролей. Та же единственная роль, которую Исаму написал для нее, вряд ли могла удержать ее надолго. Бродвей и Голливуд манили ее с прежней силой. Настало время уходить из Страны грез и идти дальше. Бывает, какие-то пары расходятся, и каждый двигается дальше сам по себе, точно реки, разделившиеся на рукава. Для Исаму и Ёсико этот разрыв явился кульминацией самого грозного из целого ряда штормов, который превратил и без того потрепанное здание их семейной жизни в кучу обломков. В ночь, когда этот шторм налетел, я навещал их в Камакуре последний раз.
В Токио приехал голливудский продюсер, которого звали Норман Уотерман. Он присматривался к Ёсико как к возможной претендентке на роль в новом фильме — что-то про японских жен американских солдат. Ёсико пригласила его на ужин, не спросив об этом Исаму. Сопровождать заморского гостя выпало мне.
Уотерман оказался не совсем в моем вкусе. Маленький плотный мужчина с громким голосом, обожавший дорогие ботинки, он очень надеялся, что я подгоню ему какую-нибудь местную цыпочку. Девочки — вот что ему нравилось больше всего. Он не стал использовать выражение «девочки в кимоно» (он говорил «цыпочки»), но именно их-то он и искал. Я посадил его в такси и сунул в руку бумажку, нацарапав на ней адрес одного очень известного массажного заведения. Обычно водителям токийских такси следует давать самые подробные инструкции, как подъехать к нужному месту. Только не к этому. Его знали все. Когда Уотерман вернулся оттуда, на его небольшом чистом лице светилась широкая улыбка, как у виляющего хвостом шаловливого пса, который только что отобедал чудесной сахарной костью.