После каждого представления устраивалась пьянка с актерами и друзьями. Говорили в основном Бан-тян и Окуни, пока остальные актеры наливали себе из больших бутылок охлажденное саке. Бан-тян говорил о политике. Окуни с ним спорил. «Моя революция здесь, — говорил он, — внутри этого шатра. Именно здесь я и создаю ситуации». Бан-тян настаивал, что ситуаций нужно больше. Что он не хочет замыкать все действие внутри шатра или ограничивать его киноэкраном. «Мы должны создавать новые ситуации, — сказал он, — на улицах, в парках, на пляжах, превратить весь мир в одну большую сцену!»
Был там и один американец, высокий темноволосый парень, Вановен-сан. Несмотря на то что он янки, с ним все было в порядке. Подобно всем иностранцам, по-японски он выражался, как женщина. Я встречал его раньше на кинопремьерах и тому подобных мероприятиях. Вановен-сан был чокнутым иностранцем, которому все в Японии нравилось, и о нашей стране он знал больше, чем мы сами. Еще он был педиком. Но меня это не волновало. Похоже, я был не в его вкусе. Однажды в нем на мгновение проснулся интерес ко мне, но когда я попытался поговорить с ним о Сартре, его глаза потускнели. И с того момента он больше не проявлял ко мне интереса.
Возникла тема Ри Коран — настоящей, а также той, которую выдумал Окуни. Нагасаки изобразил забавную пантомиму из театра марионеток, подражая судорожным движениям кукол и сопровождая их женским фальцетом.
— Хорошо, — сказал Бан-тян, опорожнивший к тому времени полбутылки виски. — Очень хорошо, но кто тогда настоящий кукловод? Совершенно очевидно, что это был Амакасу со своей фашистской бандой.
Окуни, задумчиво затягиваясь сигаретой, предположил, что как раз наоборот: власть Амакасу была всего лишь оптическим обманом. Это Ри дергала за веревочки всех окружавших ее мужчин.
— Она была художником, — сказал он. — Ее властью было воображение. Искусство — это предельная власть.
Бан-тян покачал головой:
— Это иллюзия, мой друг. Ты забываешь о политике. Ри Коран, Хасэгава — все они были пешками в большой игре, главных правил которой не понимали. Истинным источником фашистской власти была императорская система. — Он помолчал, затем внезапно повернулся ко мне: — Мисава, а ты что думаешь?
Этого я боялся больше всего. И уже плохо понимал, к чему меня принуждают: произнести речь или сорвать с себя одежду и станцевать при всех нагишом? Но Бан-тян не позволял мне сорваться с крючка:
— Я хочу знать, что думает Мисава. Давайте послушаем его соображения.
Чтобы подбодрить меня, он плеснул в мой стакан немного саке. Мой лоб покрылся испариной. Заикаясь, я выдавил, что, скорее всего, обвинять здесь некого. Скорее всего, здесь и правда вина той самой императорской системы.
— Кх-м-м-м… — протянул Бан-тян, — интересно. — И отвернулся.
В этот момент к дискуссии присоединился Вановен. И прочитал нам короткую лекцию о политике.
— Японская политика, — произнес он на своем женском японском, — это система безответственности. В центре находится император, которого группа безликих людей передвигает туда-сюда, как портативное святилище. Поскольку ни один из них не управляет этим святилищем в одиночку, никто ни за что не отвечает. Ри Коран — типичное портативное святилище, которое передвигали невидимые руки…
— Кх-м-м-м! — отозвался Бан-тян. — Портативное святилище? Очень интересно.
Окуни, глаза которого горели энтузиазмом, добавил, что Вановен знает о Японии больше, чем все мы, вместе взятые. Вановену это очень понравилось, и он начал рассказывать нам о своей дружбе с настоящей Ри Коран.
— Это было во время войны… — начал он, но его прервали.
— Вы неправы! — произнес испитой старик с гнилыми зубами и почти исчезнувшим подбородком, одетый в темно-синее кимоно. Он был завсегдатаем вечеринок, которые Окуни организовывал после представления.
Профессор Тю Сэкидзава, выдающийся знаток французской литературы, перевел несколько произведений маркиза де Сада. Самым замечательным в нем было то, что за свои 66 лет жизни он ни разу не был во Франции. Я также не был уверен, говорит ли он по-французски, хотя и ходили слухи, что он бегло говорит на французском языке XVIII столетия. Мне бы не хотелось считать его просто старым высохшим болваном. Совсем наоборот, Сэкидзава-сэнсэй на самом деле был отличным, веселым парнем, пил со всеми наравне и, когда хорошенько поддавал, срывался с места и отплясывал народные танцы, строя при этом уморительные рожи.