— Как насчет вас? — сказал он.
— Мне не нужен телохранитель.
— Нет, я имею в виду, почему бы вам не ходить вместе со мной?
Лучший способ подружиться с мужчиной — это сходить с ним в бордель. Мы на пару с Максом посетили не меньше дюжины. Он все подглядывал в особые глазки, специально устроенные для мужчин с подобными склонностями, ну а я развлекался как мог по-своему. Русские бордели, китайские бордели… Однажды мы зашли в заведение, где были одни лишь взрослые еврейки, зато с репутацией самых горячих любовниц в городе. Хотя я предпочитаю азиаток, любой гурман должен иногда переключаться на другую диету. Макс, однако, оставаться там не захотел. Мне показалось, он смущается.
Он рассказал мне о своей матери, которая умерла, когда он был еще ребенком. Ее портрет он носил в небольшом медальоне на шее. И однажды снял его, чтобы показать мне. Круглое маленькое лицо, с такой же мягкой улыбкой, как у Макса. Он рассказал мне еще больше: о своей музыке, о жизни в Париже, о своем одиночестве. И тут пришла очередь смутиться мне: обычно я не большой любитель выслушивать признания от мужчин. Но Макс действительно тронул меня. В моей душе зародилось странное нежное чувство, какого я никогда не испытывал по отношению к мужчинам, тем более к белым. Я никогда не был знаком с белым мужчиной вроде него. Да и за всю свою жизнь не встречал никого похожего. Он был слишком нежен для этого мира, особенно для грубого и беспорядочного Харбина. И я принял его таким, каким он был, под свою персональную ответственность.
На торжественном обеде в честь японо-еврейской дружбы Эллингер сиял отцовской гордостью и представлял сына всем высоким японским сановникам. Среди них был Тэцу Кобаяси, председатель совета директоров Банка Иокогамы; Тёдзо Хонда, советник мэра Харбина; Сюндзи Накамура, глава военной полиции. Среди японских гостей я заметил изъеденное оспой лицо Сэйдзи Мурамацу, главаря банды Мурамацу, которого я до этого встречал лишь однажды, на первом заседании Клуба поклонников Ри Коран в Синьцзине. Когда я вежливо поклонился в его сторону, по его лицу нельзя было понять, узнал он меня или нет. Уже в первую нашу встречу он не понравился мне. А теперь нравился еще меньше. Зловещий тип.
Хотя с продуктами в 1943-м было трудно, Эллингер умудрился раскопать где-то отличную русскую икру, великолепную говядину и отменные французские вина, чтобы всю эту роскошь запить. Банкетный зал очень стильно украшали знамена с шестиконечной звездой, стоявшие в братских объятиях флагов Японии и Маньчжоу-го. Сменяли друг друга речи и здравицы в честь нашей глубокой и нескончаемой дружбы. Банкир Кобаяси красочно говорил о многих вещах, которые нас связывали: о наших древних культурах, любви к тяжелой работе и о печальной необходимости для обоих наших народов бороться за выживание во враждебном мире. Затем поднялся Эллингер и поблагодарил японцев за то, что они защищают евреев во времена великих бедствий. И в разгар вечера Макс согласился спеть для нас. Его первая песня была русской. За ней последовали фрагменты из шубертовской Winterreise и, наконец, ко всеобщему удивлению, песня Ри Коран «Весенний дождь над Мукденом», которая тронула всех нас до слез. Даже Мурамацу, всегда очень сдержанный, аплодировал, не жалея сил.
И все-таки отнюдь не банкет Элленберга, несмотря на всю его пышность, заставил меня задержаться в Харбине. Моя поездка сюда затянулась так надолго совсем по иной причине. Этой весной здесь планировались натурные съемки нового фильма с участием Ри. Очень необычный проект под названием «Мой соловей» снимался Маньчжурской киноассоциацией, хотя Амакасу относился к нему очень сдержанно. Предыстория картины была очень непростой, и здесь необходимо кое-что пояснить.
Ри была почти увлечена человеком, который планировал эти съемки: бывшим токийским кинокритиком по имени Нобуо Хотта. Я винил себя за это досадное обстоятельство, ведь именно я в свое время их познакомил. На Ри всегда производили впечатление оторванные от жизни книжники-интеллектуалы, обладатели таланта свободно трепать языком и головы, набитой благородными идеями. Хотта был в точности из таких: худой, патлатый писака, сооружавший цветистые эссе о «народном искусстве» и «пролетарской культуре». Он был одним из тех русофилов, которые просиживали свои жизни в кафешках на Гиндзе, читая сложные романы и цитируя советские теории о том, как снимать кино. Этот тип людей, вечно бормочущих непонятные ритуальные заклинания, производил на Ри громадное впечатление, поскольку она искренне полагала, что все это полно глубочайшего смысла. В свою очередь, Хотта увлекся ею ничуть не меньше. К тому же, еще когда он отсиживал срок в японской тюрьме за распространение антинародной пропаганды, он слушал по радио песню из «Китайских ночей» в исполнении Ри, и это помогало ему преодолевать все тюремные невзгоды. Во всяком случае, именно так он увязывал факт появления Ри с опытом собственной жизни.