Студии кинокомпании «За мир в Азии» на берегу реки Тама были крупнейшими в Японии. Мужчины в белых платках, жгутами намотанных на голову, вбегали и выбегали из приземистых бетонных зданий. Казалось, все куда-то ужасно спешат. Или просто крутят жизнь, как кинопленку, в ускоренном режиме, словно бы подгоняя японцев, дабы те еще лучше удовлетворили свою национальную страсть к художественному кино.
По пути в Студию А, где снимали «Звуки весны», мы прошли мимо замечательных декораций: разрушенной токийской улицы, в центре которой зияла залитая водой воронка от авиабомбы. Руины домов, изготовленные из крашеного дерева, выглядели пугающе натуральными. Рядом в колодце был установлен ручной насос, производивший ядовитого вида пузыри, вздувавшиеся на илистой поверхности этого затхлого водоема. Старый ботинок, выброшенная кукла, сломанный зонтик и другие обломки искусно расположены на поверхности воды. Сгорбившийся над гитарой мужчина. Вода из пожарного шланга падает на съемочную площадку, изображая летнюю грозу. Малолетняя проститутка — волосы свалялись, губы в ярко-красной помаде, высокие каблуки — стоит у входа в залитый неоновым светом танцевальный зал, из которого по команде режиссера — «Мотор!» — выбегает красивый молодой человек в гавайской рубахе с белым пластиковым ремнем. Мужчина с гитарой на заднем плане играет популярную балладу. Если бы не громадная довоенная кинокамера и свисающий с бамбукового шеста микрофон, если бы не прожектора и режиссер в белой мягкой шляпе, подобную сцену можно было бы наблюдать в любом уголке на окраинах Токио.
Мерфи так торопился в студию, что даже не взглянул в сторону съемочной площадки. Я отвесил неуклюжий поклон режиссеру, в котором узнал того стройного молодого человека с совещания в штаб-квартире командующего. Он улыбнулся и кивнул в ответ. Но Мерфи велел мне поторапливаться, и я так и не посмотрел, как снималась эта увлекательная сцена.
Внутри Студии А духота была еще сильнее, чем на открытой площадке. Когда же включили свет, жара стала просто невыносимой. Миягава, режиссер, при нашем появлении встал и приказал ассистенту поставить два стула рядом с ним. Ярко освещенная съемочная площадка представляла из себя небольшой сад перед деревянным японским домом. Низенькие деревца в горшках и бамбуковую поросль то и дело обливали водой, чтобы те выглядели свежими.
В этом искусственном саду стояли молодой человек в белом летнем костюме, со слишком толстым слоем грима на лице, и маленькая изящная женщина в платье с цветочным узором и белых носках. Она выглядела очень знакомой, но я не узнавал ее. Чтобы у актеров не потек грим, стоявшая рядом ассистентка поочередно промокала им лбы носовым платком. Миягава хлопнул в ладоши, попросил тишины и что-то сказал актерам. Джордж прошептал, что это репетиция. Кто-то протянул нам сценарий на английском. Там были такие слова.
Мужчина. Я люблю тебя. Я буду любить тебя вечно.
Женщина. Обещай, что никогда не отпустишь меня.
Мужчина. Мы всегда будем свободными.
У актрисы были необыкновенно большие глаза, которые она открывала еще шире, когда произносила свою реплику, протягивая любовнику губы для поцелуя. Миягава наклонился вперед в своем кресле, от сосредоточенности его лицо покрылось морщинами. Вот он еще раз хлопнул в ладоши. Сказал что-то резкое актрисе, которая энергично закивала, извиняясь за свою неловкость. Джордж объяснил, что во время поцелуя она должна была закрыть глаза. Они прошли эту сцену еще несколько раз, молодой человек наклонялся вперед, чтобы заключить ее в свои объятия, а девушка закрывала глаза в блаженном предвкушении, но всегда останавливалась за секунду до настоящего контакта. Я пытался вспомнить, где я раньше видел ее лицо. Спросил Джорджа, кто она. Джордж сказал, что она очень известная актриса и что зовут ее Ёсико Ямагути. Это имя было мне неизвестно.
— Оʼкей, начали. Хонбан! — сказал Миягава. Это слово я знал. Оно означало что-то вроде «настоящая вещь».
Актеров в последний раз промокнули носовым платком. Госпожа Ямагути посмотрела на Миягаву, явно чем-то озабоченная. Он сделал ободряющий жест и пролаял какое-то приказание. Девушка с носовым платком бросилась на площадку. В правой руке, на этот раз затянутой в белую перчатку, она держала два крошечных кусочка марли, издававших слабый запах химии. Ямагути закрыла глаза и подставила губы девушке, которая заботливо вложила кусочки марли между губ, как на причастии.
— Начали! — закричал Миягава.
Актер великолепно выдал реплику. Молодой человек и девушка обнялись, его губы на короткое мгновение коснулись ее губ, обернутых в марлю. Мерфи улыбался, как благосклонный священник. А мне тогда все это не понравилось. Но тем не менее мы стали свидетелями великого момента: первого поцелуя в истории японского кинематографа.