Обычно в наших с Карлом долгих прогулках — через «нижний город», Ситамати, и потом на восток — мы говорили об истории, о японцах, американцах, искусстве, театре, мальчиках, книгах, а еще о счастье жить там, где к тебе относятся уважительно, но чаще — с полным безразличием. И поскольку нас никто не оценивал, мы могли быть кем угодно — и, что самое парадоксальное, в основном оставались собой. Хотя, если уж громоздить один парадокс на другой, сильнее всего на свете мне хотелось стать еще большим японцем. С японцами мне было спокойно так, как никогда с американцами. Я постигал нормы поведения, благодаря которым они принимали меня за своего и доверяли мне, и странным образом чувствовал себя как дома.
Утверждать, что генерал Макартур чувствовал себя точно так же, было бы абсурдом. Он не встречался ни с одним японцем рангом ниже, чем император или премьер-министр, что конечно же не способствует разнообразию социальной жизни. А насчет его рассуждений о восточном разуме — я не очень уверен, знал ли он что-либо о Японии или хотя бы о чем-нибудь азиатском, но он инстинктивно это чувствовал. Ему не нужно было постигать это умом, книги были ему не нужны. Он чуял это кишками.
Достаточно было лишь посмотреть на то, как он каждый день приезжал в свой офис в здании «Дайичи Лайф Иншуренс» и как уезжал из него. Это была военная операция, поставленная в стилизованной манере торжественной церемонии из пьесы театра но. Когда мы оказывались неподалеку и нам нечего было делать, Карл и я шли посмотреть на это, чтобы немного повеселиться. Настоящий театр. Пока военная полиция сдерживала толпу, лимузин останавливался у главного фасада здания, причем каждое утро точно в одно и то же время. Звучал свисток, торжественный караул салютовал винтовками, дверь лимузина отворялась, и всегда одним и тем же солдатом, в одной и той же манере — лицом к капоту, и ВКОТ выходил из своего черного экипажа, в своей знаменитой фуражке со сломанным козырьком. Он поворачивал свой орлиный профиль сначала направо, потом налево, как бы не замечая смолкнувшую толпу, и, не приветствуя ее ни взмахом руки, ни прикладыванием пальцев к козырьку, стремительно поворачивался и энергично, но никогда слишком быстро, шагал к входной двери. Этот очаровательный спектакль повторялся каждый день, кроме воскресенья. Сьюзен приобрел торжественную солидность сёгуна, и каждое движение его тела демонстрировало высокомерное равнодушие к людям, которыми он управлял с властным видом строгого, но мудрого отца.
Я служил мелкой сошкой в гигантском колесе ВКОТовского отдела гражданской информации. И был совсем не прочь остаться на этой скромной должности еще немного. Но самые прекрасные жизненные планы имеют обыкновение рушиться из-за вмешательства непредвиденных обстоятельств. Я должен был почуять беду, когда нас с Мерфи однажды вызвали в офис Уиллоуби, что случалось весьма нечасто. Даже Мерфи Уиллоуби никогда не вызывал, разве что по служебным делам. А я без рекомендации господина Капры вообще никогда бы с ним не встретился. И, лишь попав к нему в штат, я понял, какой недостижимой привилегией воспользовался.
Мерфи тоже не почуял подлянки, хотя он, стойкий приверженец Рузвельта, люто ненавидел, когда Уиллоуби называл себя республиканцем правого толка, «слегка правее Чингисхана». Неисправимый оптимист, Мерфи предполагал, что нас, возможно, специально выделили, чтобы как-то по-особому наградить или (тут, конечно, загадывать нельзя) даже повысить. Он держался до странного весело, бодро поднимаясь по лестнице в своих больших черных ботинках, со свежей короткой стрижкой: весь из себя безупречный солдат от фуражки до каблуков. Я шел за ним тоже веселый, мрачного предчувствия не было. Уж очень хотелось узнать, что этот старый монстр нам приготовил. Нам приказали ждать в отдельной комнате. И когда молодой офицер пригласил нас войти, мы прождали уже больше получаса.
Все еще в приятном расположении духа, я рассматривал знакомые предметы в офисе Уиллоуби, которые так поразили меня в мой первый визит: бюст кайзера, фарфоровые фигурки, танцующие за стеклом в шкафу у стены. Я заметил пополнение в картинах, развешенных на стене; наверное, в прошлый раз я просто этого не заметил: маленькую фотографию испанского генерала Франко в серебряной рамке с надписью внизу аккуратным мелким почерком. Я не смог прочитать, что там было написано, но имя Уиллоуби увидел отчетливо.
— Джентльмены, — начал он со всей своей тщательно отработанной старосветской учтивостью, — почему бы вам не присесть?