Мне нравились эти улочки Синдзюку, особенно по ночам, когда неоновые лампы окутывали город лиловой дымкой и обещание приключений витало в воздухе, словно пьянящий запах летних магнолий. Даже самые извращенные удовольствия предлагались с невинным видом — как совершенно естественная часть жизни, как еда или питье. Синдзюку был моей территорией наряду с молельнями и храмами Камакуры или кинотеатрами Асакусы. Одно для тела, другое для души. Разумеется, я тусовался и в других, более респектабельных слоях японского общества. Я знал, как быть хорошим мальчиком. Но больше всего мне нравилось хорошенько изваляться в грязи Синдзюку, а потом посетить какое-нибудь важное общественное мероприятие. Вот он я, сразу после любовной схватки с грубым молодым бандитом, кланяюсь президенту Всеяпонской киноассоциации или обсуждаю детали чайной церемонии с супругой голландского посла.
Иногда общественные или профессиональные обязанности вынуждали меня развлекаться и более приличным образом. Вынести подобные «развлечения» можно было лишь из антропологического к ним интереса. Одну из самых запомнившихся ночей в этом роде я провел в компании — кого бы вы думали? — Намбэцу-сэнсэя. После нескольких ужинов в «Стране грез» он решил, что я вроде ничего — чокнутый иностранец, который действительно немного разбирается в Японии. Мне льстило, что я заслужил его одобрение, да и сам я проникся к нему теплыми чувствами. Поскольку в столицу он выбирался нечасто, мне было особенно приятно получить приглашение на его вечеринку в эксклюзивном и, без сомнения, абсурдно дорогом хостес-баре на Гиндзе под названием «Кику-но Сиро», или «Замок Кику». О-Кику — так звали тамошнюю маму-сан — управляла своим заведением с жесткой выправкой первоклассного военного командира. Если какая-нибудь из ее девочек умудрялась поскользнуться, уронить поднос или даже просто салфетку или не могла отполировать мужское эго избалованного клиента до полагающегося блеска, никто не мог укрыться от гнева мамы-сан, и они испивали его полной чашей. Пощечина, как мне рассказывали, была самым пустяшным, чего от нее можно было ожидать. Всегда в безукоризненном кимоно, О-Кику, элегантная женщина лет сорока, обхаживала своих завсегдатаев, блистая манерами фрейлины императорского двора. Постоянная поверенная в их бесчисленных интимных тайнах, она знала о том, что творится за кулисами японских бизнеса и политики больше, чем сам премьер-министр. Хотя в обществе об этом не говорили (разве что чувствовался налет фамильярности между ними), Ёсико рассказала мне, что Намбэцу на самом деле покровительствовал О-Кику. Эта женщина показалась мне такой же пугающей, каким частенько казался Намбэцу.
Мы сидели вокруг черного лакированного стола в чуть слишком ярко освещенной комнате с желтоватыми стенами, где-то тихо играл джаз. Внутреннее убранство как таковое отсутствовало, если не считать безобразно составленных букетов камелий в ярко-розовых посудинах. Наша компания состояла, естественно, из самого Намбэцу и его коммерческого директора Танаки, худого мужчины в пенсне, который то и дело спрашивал меня про Париж, где он был уже несколько раз, а я не бывал никогда. Присутствовал также молодой владелец галереи, который показался мне джентльменом моей ориентации. По бокам от Намбэцу сидели две девчонки в кимоно. Назойливо хихикая, они кормили его по очереди своими палочками и следили, чтобы его бокал все время был полон дорогого французского коньяка, смешанного с пепси-колой. Откинувшись на мягкие диванные подушки, он безмятежно улыбался, распахивая рот для очередного кусочка сушеной каракатицы или сырого тунца; сейчас этот гневливый человек, как ни странно, походил на малого ребенка и вел себя как божья овечка.
Двое других, директор и молодой педик, владелец галереи, говорили мало, но, подобно девчонкам, ублажавшим Намбэцу, смеялись над каждой шуткой сэнсэя и поддакивали любой мысли, какая бы ни пришла ему в голову.
Что за роль в этом действе отводилась мне, стало ясно лишь через пару часов, когда все мы здорово набрались. Поскольку во мне еще много оставалось от иностранца, я искренне верил, что молчать за столом неприлично, и высказывался о том о сем, а старик снисходительно меня слушал. Изредка он глядел на меня с притворной суровостью и говорил: «Всегда помни, кто здесь сэнсэй». Как будто я мог об этом забыть. Чем дольше длился вечер, тем очевиднее становилось, что профессиональная обязанность Танаки сводится к работе мишенью для жестоких насмешек Намбэцу, многие из которых совсем не смешны.