– От тебя тоже, – невозмутимо парирует собеседник. Голос сдавленный, звучит будто из бочки, – но я-то мертв, уже одиннадцатый год пошел, а ты живой… вроде как.
– Давно не мылся, – поясняет Джеймс и вновь думает, что сошел с ума.
Он разговаривает со своим больным воображением. И его подлое, нездоровое сознание услужливо воссоздает для него образ лучшего друга, которого Барнс последний раз видел десятилетие назад. И которого убил, чтобы спастись самому. Кинул в лапы зараженных, чтобы успеть унести ноги. Вот такой Джеймс «Баки» Барнс друг.
Капитан кивает, будто соглашаясь с чем-то, и удобней устраивается рядом с лежанкой раненого. Все никак не может уложить изувеченную ногу, кость то и дело шкрябает об пол.
– Это тоже при падении? – вдруг спрашивает Барнс, не в силах отвести глаза.
– А, да, – Кэп растерянно оглядывает свою конечность, будто впервые видит. – Переломало меня, с приличной высоты упал.
– Знаю, я тоже, – Джеймс неуклюже пытается вытащить левую руку из-под собственного ватного, непослушного тела.
Она затекла и внутри неприятно покалывает, да и около старых переломов опять все ноет и тянет. Барнс чувствует себя настоящей развалиной, когда на то, чтобы вскарабкаться обратно на постель, ему – судя по ощущениям – требуется не меньше пяти минут. Пятно крови на бинтах становится больше и боль от раны стремительно распространяется по всему телу. В затылке пульсирует тупая боль. Джеймс устало откидывает голову на подушку, облизывает распухшим языком бледные губы, и вновь поворачивается к терпеливо ждущему гостю.
– Когда нас нашли, никого не удивило, что мы оказались разбросаны по разным частям цеха? Я – около котлов, ты – в безопасном месте за решеткой, где тебя не могли достать зараженные.
– Не знаю, – мужчина пожимает плечами, – вопросов как-то особо не задавали. Тогда из всего отряда остались только мы с Рамлоу.
– И ни один не спросил, как это так вышло, что неразлучные друзья, да что там друзья? Практически братья! На этот раз не разделили одну участь на двоих?
– Я соврал, – Джеймс давится кашлем, – у меня было много времени в госпитале, чтобы все продумать, чтобы история звучала складно.
– И какова легенда? Уверен, это что-то выдающееся. Помню, как красиво ты лил сахарный сироп в уши своим многочисленным обожателям.
– Мы отступали. Ты прикрывал меня, пока я искал выход из окружения. Но, в конце концов, когда ты понял, что зараженных слишком много и сдержать их не получится, а значит, вдвоем нам не уйти, ты решил пожертвовать собой: заманил их на мост между платформами, и подорвал его, рухнув со всей этой сворой вниз.
– Я такой благородный, Баки, с ума сойти, – бывший друг пораженно качает головой, прижимая истлевшую руку к небьющемуся сердцу.
– Самый настоящий герой, – подтверждает Барнс.
– Умер, но дал шанс выжить лучшему другу.
– Да, так все и было.
– Нет, не было.
– Не было, – снова соглашается мужчина.
Грызущее чувство вины, ненависти и презрения к самому себе бьет Барнса под дых.
– Это я подорвал тот чертов мост, пока ты еще был на нем. Я мог спасти тебя, вытащить, ты же успел зацепиться за перекладину, висел там – над этой пропастью. Но я сбежал. Увидел, что из четвертого сектора появляются новые зараженные, и сбежал, пока коридор был еще чист.
Джеймс судорожно хватает ртом воздух, сознание медленно заволакивает густым туманом. Боль в животе отголосками звучит где-то на самом краю, вдалеке, помогает цепляться за реальность.
– Но… второй мост, который вел к… к выходу, он был проржавевший. Не выдержал меня, тоже рухнул. И я вместе с ним. Только я выжил… Выжил, но как жить с этим, не знаю.
Джеймс Барнс давится слезами и горечью, отчаяньем и стыдом. Захлебывается облегчением, потому что впервые за долгие годы он говорит о том, что произошло. И будто с каждым произнесенным словом из него вытаскивают шипы, иглы, которые намертво вросли в него, из-за которых Джеймс все это время гнил изнутри.
– Я приходил за правдой, Баки, – капитан поднимает лишенные зрения и цвета глаза, – и я рад, что наконец-то ее услышал.
Он склоняется над мелко дрожащим, судорожно сжимающим кулаки мужчиной. Их глаза встречаются в последний раз; Джеймс замирает, смотрит куда-то сквозь молочно-белое бельмо.
– Мне страшно. Где Стив? Где же он? – мужчина порывается сесть, но ледяные истлевшие пальцы касаются лба, удерживают на месте.
– Он совсем рядом, не бойся, – голос звучит почти нежно. Будто мать уговаривает больное дитя успокоиться.
Джеймс пытается еще что-то сказать, его губы лихорадочно дергаются, но тут стылая рука ложится на глаза, закрывает их. Барнс последний раз спазматически вздыхает и его тело, наконец, обмякает.
Призрак прошлого неторопливо поднимается, и медленно, подволакивая искалеченную ногу, бредет к двери. Останавливается напротив худой, угловатой фигурки, замершей в проеме. Смотрит сверху вниз на того, чьей воле теперь подчинена вся дальнейшая жизнь Барнса. Проходит сквозь Роджерса и навсегда покидает эти стены.
***
– Эй, поднимайся. Слышишь? Вставай, блять, разлегся тут.
Джеймс морщится от громкого голоса, который звоном отзывается в гудящей голове.
– Ну?!
Щеку обжигает коротким, но хлестким, хорошо поставленным ударом.
– Какого?.. – Джеймс никак не может прийти в себя.
Он с трудом открывает глаза и в висках тут же будто разрывается бомба. Барнс прижимает ладони к лицу и хрипло стонет.
– Да ты вообще никакой.
Джеймс знает этот голос.
– Какого хрена? – он все же открывает глаза и фокусирует взгляд на человеке, склонившемся над ним.
Уголок рта, приподнятый вверх шрамом, ползет еще выше.
– Не ожидал? – хмыкает в своей привычной ехидной манере Рамлоу.
– Нет, – честно признается Джеймс и пытается оглядеться.
Вокруг ничего не видно, все затянуто плотной черной пеленой.
– Вот и я не ожидал, что ты окажешься таким слабаком.
– Рамлоу… – «Иди нахуй».
Отношения с сослуживцем у него не складывались. Рамлоу был тем еще сукиным сыном, но – надо отдать ему должное – хорошим наставником и тренером. Он многому научил Барнса, пусть и передавал знания с излишней жестокостью и жесткостью.
– Я здесь не для того, чтобы учить тебя. И так кучу времени потратил на такого неблагодарного мудозвона, как ты.
– Я… я вообще ничего не помню. Не понимаю. Где мы? Откуда ты здесь? Где… Я должен сопровождать одного… одного человека.
– Ага, – Брок с колючей насмешкой смотрит на распластанного мужчину, – но я здесь не для того, чтобы выслушивать все это.
– А для чего? – Джеймсу хочется спать. Голова гудит и кружится, во рту сухо, и все тело сковывает неприятная, болезненная слабость. Сил на то, чтобы перепираться с языкастым Рамлоу, у него совсем нет.
– Для напоминания, – улыбка, больше похожая на оскал, становится шире.
Лицо, левая половина которого перекошена шрамами от ожогов, приобретает холодное, почти хищное выражение.
– Послушай…
– Тебе пора вернуться в клетку.
– Что?
– Пора возвращаться в клетку.
– Я не… – Джеймс не понимает.
Если Рамлоу решил вдруг вспомнить старые времена, когда тренировал его, Барнса, в октагоне, то сейчас не подходящий момент. Джеймс порывается сказать об этом, но сильный удар в лицо не дает ему этого сделать. Прежде, чем окончательно потерять сознание, Джеймс видит охваченного пламенем Рамлоу.
***
– Эй-эй-эй, все хорошо, Джеймс! Это я!
Барнс вскидывается от собственного крика и тошнотворной боли в районе живота.
– С-стив? – он неосознанно хватается за хрупкую руку, будто эта рука – единственное, что способно удержать его от стремительно поглощающего безумия.
– Да, Джеймс, – медленно и терпеливо проговаривает мальчик, на которого мужчина – впервые за последние дней десять – смотрит вполне осмысленно. – Все хорошо, не бойся.
У него уже почти не остается сил. Вообще ни на что. И он едва сдерживает судорожные всхлипы, которые того и гляди вырвутся из груди, когда Барнс приходит в себя.