– В приюте надо мной часто посмеивались, что я лишь на словах смелый, а на деле ничего не могу. Старшие парни по ночам сбегали – за нами особо не следили, потому что всем, по большому счету, было плевать – и забирались на старую обувную фабрику у самой границы карантинной зоны.
Джеймс коротко кивает, давая понять, что знает, о какой фабрике идет речь. Заброшенное здание, сложенное из красного кирпича, с высоченной трубой, которая как монумент возвышалась над близлежащими строениями. Все оборудование давным-давно было вывезено, то, что осталось – расхищено.
– Они лазили туда, чтобы… ну, просто чтобы казаться крутыми. Говорили, что там еще остались зараженные. Якобы, военные не всех перебили. И… после одной из ночей, мальчишки, вернувшиеся оттуда, хвастались, что провели там всю ночь, и видели топляка, и выбрались живыми. Все смотрели на них, как на героев, – Стив говорит все быстрее и быстрее. Уголки рта подрагивают, опускаются вниз, а глаза блестят лихорадочно, почти безумно. – А потом один из них – Александр Пирс – заметил меня среди других детей. Он всегда меня задирал, – Джеймс помнит, Стив ему рассказывал об этом парне, – и в этот раз тоже начал. Говорил, что я сопляк, ни на что не способен, а он целую ночь продержался среди зараженных.
Барнс качает головой. Даже сейчас он понимает, что этот Пирс врал, как дышал. Скорее всего, отсиделся где-нибудь недалеко от приюта, а к фабрике и близко не подходил. Но в то же время Джеймс понимает и Стива, который повелся на эти россказни. Случись такое с ним, с Барнсом, в его шестнадцать, он бы тоже что-нибудь учудил, только бы продемонстрировать окружающим, какой он крутой.
– И тогда я сказал, что этой ночью тоже пойду на фабрику, и в качестве доказательства принесу что-нибудь. Какой-нибудь трофей, чтобы все видели какой я…какой смелый, – голос Стива срывается. – Сэм отговаривал меня, говорил, что это идиотская затея и я никому ничего не должен доказывать. Что умнее будет игнорировать всех этих задир и болтунов, что… – он судорожно втягивает в легкие воздух и продолжает, – я поругался с ним, сказал, что он ничего не понимает, и вообще я пойду один, а он мне не нужен. Но ночью, когда я все-таки сбежал из приюта, он увязался за мной. Шел на расстоянии, будто бы я его не заметил, а по пути к фабрике если бы не он, то меня бы арестовал патруль. Сэм увидел их раньше, и мы успели спрятаться. И потом, на фабрике… там в подвалах правда оказались зараженные, – мальчик вздрагивает, вспоминая все, что пришлось пережить, и судорожно вцепляется побелевшими пальцами в правое плечо. Туда, очевидно, пришелся укус. – Мы побежали, а я споткнулся и упал, и Сэм стал поднимать меня, и тогда, и тогда…
Роджерс заикается и замолкает. Дышит глубоко, пытаясь успокоиться. А Джеймс в это время думает о том, что никогда ему еще не было так больно и страшно за кого-то.
– Мы даже не сразу заметили, – продолжает мальчик глухим голосом, – выбрались оттуда, осмотрели себя – вроде целые, а уже потом, когда вернулись в приют… Мы… мы думали, что умрем вместе. А умер только Сэм, и это произошло из-за меня. Если бы я его тогда послушал, то ничего бы не произошло. Это я убил его! Убил, а сам остался жив!
Стив поднимает голову и на Джеймса смотрят полные слез и ужаса глаза.
Он так пытался казаться взрослым, надеялся, что сможет рассказать эту историю с напускным равнодушием и цинизмом, будто ему все нипочем, а сам разревелся на глазах у Барнса. Мужчина только начал воспринимать его серьезно, а он, Роджерс, тут же умудрился все испортить, сломать. Как обычно. Стив так зол на себя, так разочарован.
– Эй, – Джеймс больше не медлит. Поднимается со своего места, опускается рядом с мальчиком и притягивает его к себе, – никого ты не убивал, – он ласково гладит его по голове, по вздрагивающим плечам, – это… просто так случилось, и я знаю, что это тяжело и слова ничего не меняют, но ты правда не виноват.
Он не знает, что нужно говорить в таких случаях, поэтому просто крепче обнимает мальчика, прижимается колючей щекой к виску и продолжает шептать что-то ласковое, успокаивающее. Стив дрожит, уткнувшись заплаканным лицом в грудь Джеймса, крепко обхватив его руками поперек туловища, судорожно сжимая рубашку на спине в кулак.
Через какое-то время он перестает плакать и только изредка всхлипывает, все еще доверчиво прижимаясь к сильному телу. Барнс молчит, лишь поглаживает большим пальцем висок Стива, обхватив мальчика широкой ладонью за затылок.
Вдруг Роджерс отстраняется, шмыгает носом и поднимает зареванные, покрасневшие глаза:
– Мне было очень страшно без тебя, – признается бесхитростно, – я думал, что ты тоже умрешь по моей вине.
– Нет, мелкий, ну что ты, – тихо говорит Барнс, стирая влагу с пылающих щек, – никуда я от тебя не денусь, даже не надейся.
Он усмехается, заглядывая Стиву в глаза, и мальчик улыбается все еще подрагивающими губами.
Он так и засыпает, привалившись к Джеймсу, изредка тяжело вздыхая во сне. А сам Барнс, дремля вполглаза, продолжает поглаживать Стива по волосам.
На следующее утро, когда они продолжают путь, Стив молчалив. Его лицо выглядит уставшим и осунувшимся. Это изможденность того рода, которую испытываешь после изматывающих и опустошающих истерик. Джеймс не пытается завести разговор и напомнить о вчерашнем. Он, конечно, понимает, что их ситуации абсолютно разные, но не собирается сейчас что-то доказывать мальчику или поучать его. Стиву нужно вовсе не это.
– Прости меня, – вдруг говорит мужчина.
– За что? – Роджерс, в который раз соприкасаясь с ним рукавами курток, поворачивается и вопросительно смотрит на Барнса.
– За то, что оставил тебя одного, взвалил все это на тебя, за то, что подставился, за то, что в самом начале вел себя как идиот, за то, что тебе пришлось выслушивать весь тот бред, что я нес. За все прости, Стив, – Джеймс сглатывает нервный комок в горле и серьезно смотрит на мальчика.
– А ты прости меня за вчера, – Роджерс несмело касается холодными пальцами чуть шершавой, грубоватой ладони.
– Тебе не за что извиняться, – невесело улыбается мужчина, поджимая губы, – слушай, я понимаю, что после всего, что ты узнал обо мне, у тебя нет причин доверять мне, но… я правда не собираюсь уходить и бросать тебя, хорошо?
– Я знаю, Джеймс. Я верю, – Стив смелее сжимает чужую ладонь.
И Стив не врет. То, что Джеймс делает для него и ради него, говорит больше, чем слова Барнса о его прошлом. И об их будущем.
***
Стив медленно идет по поваленному дереву. Просчитывает каждый шаг, твердо ставит ногу, балансирует руками. На взгляд Барнса, мальчишка упорно движется к тому, чтобы свалиться – ствол мокрый и скользкий. Сам Джеймс идет рядом по земле, хлюпает ботинками по жиже, которую кое-где разбавляет еще не растаявший снег.
– Ты меня отвлекаешь, – негромко говорит Роджерс, не отрывая сосредоточенного взгляда от своих ног.
– Чем это? – Барнс как сжатая пружина: в любое мгновение готов подхватить мальчишку, если тот все же поскользнется и начнет падать.
– Своим напряжением, – бормочет себе под нос Стив.
В этот момент он оступается, нога соскальзывает со ствола, Роджерс неуклюже взмахивает руками и заваливается набок.
– Стив… – Джеймс всегда так крепко сжимает губы, когда старается не ругаться.
Мальчишка опасливо приоткрывает зажмуренные в полете глаза и поворачивает голову. И почти утыкается носом в щеку Барнса. Тот успел подхватить его со спины, и теперь одной рукой крепко держит поперек груди, а второй – под коленями.
– Стив, пожалуйста, – медленно произносит он, тяжелым взглядом скользя по замершему лицу Роджерса.
– Извини, – успевает пискнуть мальчик, и торопливо принимается высвобождаться из крепких рук.
Джеймс ставит его на землю, поправляет рюкзак за спиной и поводит плечами. Рану начинает неприятно тянуть.
– Идем?
– Идем, – кивает низко склоненной головой Роджерс.
Его щеки заливает румянец. Он всегда краснеет, когда пугается. Вот и сейчас он просто неожиданно чуть не упал, поэтому и такая реакция, убеждает себя Стив.