***
У самых дверей я столкнулся с Метвином, он беседовал с кем-то в штатском, мы дружески поздоровались и обсудили последние новости. Добрейший сержант был поражен подобным способом доставки на дом и предрекал, что в следующий раз, если Харли удерет, его вернут в цепях или в колодках, как беглого раба с плантации. А Скотланд-Ярд не станет вмешиваться в воспитательный процесс.
На этой сомнительной ноте я расстался с несущими почетный караул полицейскими.
Мистер Фариш открыл дверь и зыркнул в сторону сержанта, изогнул бровь, выражая, видимо, крайнее пренебрежение, затем, впустив меня внутрь, выдал собственный комплект ключей. Я, испугавшись, что прознает Слайт и исхитрится сделать дубликат, пытался протестовать, но дворецкий непреклонно ответил: «Распоряжение милорда!» – и с поклоном проводил меня в гостиную.
Мак-Феникс был там, задумчиво сидел в кресле у камина, и я снова испугался, на этот раз дежа-вю. К счастью, лорд не любил повторяться, а потому лишь устало спросил:
– Наобщался, Патерсон?
– Угу! – буркнул я, падая в соседнее кресло и наливая себе бренди. – Аж скулы сводит.
– Забавно, – хмыкнул Курт, – ты, как хороший врач, уже составил расписание: укладываешь спать одного пациента и спешишь с обходом к другому. Кто из нас доставляет больше хлопот, Патерсон? А кто получит пряник за послушание? Френсис Слайт, не так ли?
Он был настроен вполне миролюбиво; однажды обсудив проблему, он не желал к ней возвращаться и потому лишь подтрунивал с известной долей самоиронии. Я признавал даже, что во многом он прав, но отчего-то, возможно, из-за оттенка собственной вины, вдруг выдал, глядя на огонь:
– Тебе дай волю, и ты, пожалуй, закуешь меня в колодки, как раба.
– В колодки? – потяжелевший голос Курта заставил меня вздрогнуть и быстро поднять голову. Лорд смотрел, хмуря брови, странно смотрел, мне тотчас вспомнился другой Мак-Феникс, тот, впервые привезший меня в Стоун-хаус, опасный, хищный зверь. – Почему в колодки?
Я осторожно пошел на попятный, четко проговаривая слова:
– Не знаю, Курт, прости, сорвалось с языка. Ну, затронули тему работорговли с Метвином, осталось в голове, будь неладно.
– С Метвином? – В легкие милорда, казалось, залили чан кипящей смолы, и дыхание выходило прерывистым, тягучим, липким.
– Ну, тот сержант внизу, помощник Слайта.
– А, мой должник, что подобрал тебя! Занятно…
Мимоходом я испугался за должника-сержанта, но сплюнутое сквозь зубы «Занятно» тотчас захватило мое внимание:
– Что же здесь занятного, милорд?
– А то, мой милый, – с притягательной, обжигающей холодностью ответил он, – что колодки у меня есть. И если данная игра тебя заводит, намекни, всего лишь намекни.
В его взгляде больше не было насмешки и иронии.
В его взгляде плавился лед предвкушения, и, чтобы справиться с пробившим меня ознобом, я залпом осушил стакан.
***
Его волокут по скользкой палубе к капитанской каюте. Тело ноет, скулит, израненное, изможденное тело, и рассудок тихонечко вторит, неразборчиво бормоча, маленький, забившийся в темный угол комочек разума, когда-то вполне здравого и блестящего. Сознание то и дело норовит погаснуть, что несет телу новые муки, и будущее, совсем недавно тоже блестящее и здравое, затягивает кровавая муть.
Трепещущему комочку, сгустку невыхарканной гордости и интеллекта, наивно мнится, будто он вправе задавать вопросы Небесам и требовать… Чего? Пощады? Возмездия обидчикам? Смерти? И если смерти, то кому?
Перед глазами то круги от слепящего южного солнца, то похожая на чертей, полуголая матросня, то лица матери и Мериен, ласковые, точно прозрачные, постепенно уходящие в свод парусов, а в них зелень и прохлада садов милой Англии…
Потом все исчезает: и гам на палубе, и жгущее оголенную кожу светило, и треск парусины под ветром. Тишина, темнота. Блаженная прохлада каюты.
Он не сразу понимает, что смотрит в глаза капитану, высокому, темноволосому, надменно кривящему губы. Глаза – темно-серые, грозовые – прожигают остатки души, точно тавро. Глаза – равнодушные и холодные – оценивают, как оценили бы мебель. В мочке левого уха – кровавая капля рубина, от ее беспощадного блеска подступает спазм тошноты.
– Кто вы?
Голос, тяжелый, как удар латной перчатки, опрокидывает, пригибая к некрашеным доскам; повинуясь чьему-то тычку он опускает голову и хрипит, едва двигая запекшимися губами:
– Судовой врач… Был.
– Верно, были. Теперь вы никто. Моя собственность. Раб. Так кто вы?
– Никто…
– Дайте ему воды. И развяжите.