Давно онемевшие от веревок руки падают ненужными плетями; он тщетно стремится проглотить поданную воду и тотчас хмелеет от растворенной в ней капли вина. Хмель рождает шальную надежду, он вновь поднимает голову, пытаясь поймать взгляд капитана.
Тот смотрит мимо, сквозь него, как сквозь стекло; в стальной радужке стынет равнодушие.
– Как давно его морят голодом?
– Достаточно, – мерзко хрюкает голос за спиной, голос хозяина и мучителя. – Вы не волнуйтесь, ваша светлость, товар отменный, за качество отвечаю!
Товар! Это он – товар! Он! Судовой врач фрегата «Мария» доктор Джеймс Патерсон, выпускник Лондонского университета! Капитан, ваша светлость! Вы образованный человек, капитан, возможно, мы учились в одном колледже! Спасите!
– Ваши деньги. В колодки его!
Кошмар крушит мутный рассудок, обволакивает щупальцами, давит горло. У истощенного пленника не хватает сил для рывка, руки свободны, но толку от них никакого, душа мечется, бунтует в одиночестве, ходуном ходит под тощими ребрами. Все зря! Подлые ватные ноги позволяют подвести тело к стоящим в углу колодкам, покорно сгибают колени…
– Зачем, капитан?
Стальные глаза вспыхивают неприкрытой издевкой, тонкие губы кривятся. Слов нет, но ответ льется в сердце:
– Затем, что вы раб. Моя собственность.
Бывший (о, Господи! бывший!) хозяин торопливо считает дукаты и с поклонами выметается прочь. Ради этого счастья можно стерпеть и колодки.
– С удачной покупкой, милорд! – Боже милосердный, неужели это он? Он, закованный в колодки, униженный, изувеченный, осмеливается иронизировать в присутствии господина? Что делает с ним жалкая капля вина и надежды!
Тяжелые сапоги со шпорами останавливаются рядом, но нет возможности взглянуть на капитана.
– О, чувство юмора вам пригодится, – хрипло смеется, почти каркает новый хозяин. – Добро пожаловать на «Тристан», доктор Патерсон. Добро пожаловать в ад!
Грубые пальцы сдирают остатки рубахи с изрезанной плетью спины, касаются шрама, второго, скользят все ниже, все ближе к пояснице, а потом…
Он холодеет при мысли об этом «потом» и рвется, захлебываясь криком затравленного зверя, стремясь уйти от позора и боли, но боль настигает и доходит до самого сердца.
***
Я проснулся, задыхаясь от собственного беззвучного воя, ловя воздух обезумевшими легкими, хрипя и кашляя, взбивая влажные от пота простыни судорожными рывками измотанного тела. Понадобилась целая вечность, чтобы рассудок осознал происходящее и вернулся в реальность, в яркое солнечное утро, в Лондон, на Беркли-стрит, в квартиру Курта Мак-Феникса. Это оказалось непросто: кровать подо мной качало, точно палубу, отчего-то пахло струганной доской, в самозабвенном чириканье за окном слышались крики чаек. Мои руки и шея болели, сведенные от неудобной позы, что лишь усиливало иллюзию присутствия в кошмаре, мне чудились ожоги от сигар на пояснице и гнойные раны от плетей. Смутно вспомнилось, что за ночь я предпринял несколько попыток проснуться, вынырнуть из тяжкого бреда, но снова падал в подушки. Кошмар наваливался с удвоенной силой, и уже казалось, что тот, другой Патерсон, судовой врач, в своей реальности надеется проснуться, очнуться в Лондоне, избавиться от ежедневных пыток купившего его садиста, – и не может позволить себе подобной роскоши.
Все опять поплыло и смешалось в моей голове, еще миг – и я снова провалился бы в кошмар, но усилием воли взял себя в руки и открыл глаза.
Боюсь, я все-таки закричал, не вполне осознавая, что творю и зачем, бессознательным, суетливым движением замученной крысы я попытался отползти от склонившегося надо мной Мак-Феникса. Лорд тотчас сделал шаг назад, не скрывая удивления и тревоги:
– Что с тобой, док? У тебя такой вид, точно ты онанировал всю ночь, а я тебя застукал. Я не убиваю за это, не дрейфь!
Я мог только смотреть на него и дышать выброшенной на берег рыбой. Постепенно меня отпускало. Я вглядывался в знакомое, похудевшее за дни болезни лицо, и тихое счастье заполняло опустошенную душу: передо мной был Курт, привычный Курт, уставший, явно проведший бессонную ночь, мой пациент, мой друг Курт Мак-Феникс, и садист из кошмара походил на него лишь глазами, жесткими, холодными, точно сталь. И все-таки что-то было. Что-то опять напугало меня вчера, тем давним болезненным страхом… Колодки! Он сказал, у него есть колодки! Зачем они ему, где он их прячет, в подвале? После той ночи, приехав ко мне на Фолей-стрит, он проговорился, что запер бы меня в подвале…
– Джеймс, уже девять, – чуть мягче заметил Курт, пытаясь успокоить меня голосом. – Скоро придет твой приятель Слайт, если он застанет тебя в таком состоянии, черте что о нас подумает, причем без всякого повода, что обидно. Прости, я должен принять меры. Позволишь небольшое отступление от данного мной слова?