Дом Мак-Феникса произвел на него впечатление: больше похожий на дворец, он завораживал количеством комнат и роскошью обстановки; после скромной и тесной квартиры в многоэтажке, с таким трудом приобретенной Слайтом, все это богатство угнетало, злило и будило в инспекторе самую низменную, самую черную зависть.
Вышколенная прислуга, внушительный дворецкий, личный адвокат, охранники-гробовщики, – все это рождало мысли об отпрыске королевского рода, милостиво согласившемся принять скромного служителя закона. Я ясно видел, что подобная роль Слайту неприятна, что он теряет инициативу и всякое желание общаться с превосходящим противником на его территории, и не знал, как подбодрить приятеля.
Курт ждал нас в гостиной. Его кресло стояло в центре залы и напоминало трон. Еще четыре кресла размещались в два ряда, по обе руки от милорда, ассоциируясь отчего-то с заседаниями парламента, точно мы были представителями правящей партии и оппозиции.
Мак-Феникс приветствовал Слайта и жестом пригласил нас садиться. Мы разместились: оба врача рядом с милордом, далее, друг против друга, – юрист и полицейский.
Переговоры на высшем уровне начались.
Довольно быстро перебрав назначенные этикетом темы о погоде и здоровье его светлости, инспектор Слайт перешел на личность, ставшую предпосылкой данной конфронтации: на мистера Роберта Харли, художника.
Он спокойно и четко изложил милорду причины, по которым хотел бы лично переговорить с мистером Харли до предъявления тому каких бы то ни было обвинений. Причины, что и говорить, были веские: отношения Харли с покойной мадемуазель Даньер, отношения того же Харли с пропавшим без вести мистером Коннертом, его присутствие на дискотеке, его бегство после несостоявшейся презентации.
– Вот почему, милорд, Скотланд-Ярд просит вас о содействии в организации встречи представителя закона с Робертом Харли для дачи им показаний.
Мак-Феникс выслушал Слайта и надолго задумался, приводя к единому знаменателю факты. Потом кивнул:
– Что ж, инспектор, я нахожу ваши доводы достаточно вескими и, поскольку сам нуждаюсь в помощи полиции, прошу моего юриста мистера Эдвардса предоставить в распоряжение Скотланд-Ярда необходимые документы.
Эдвардс вынул из папки три листа с отпечатанным текстом и стройным рядком чернильных подписей, среди которых я разглядел и четкий росчерк Мак-Феникса. Слайт принял их с оттенком недоумения и недоверия:
– Что это, милорд?
– Показания мистера Роберта Харли, данные им после операции, добровольно, в трезвом уме и твердой памяти. Подписаны мистером Харли и заверены свидетелями в присутствии адвоката.
– И я так понимаю, что с самим мистером Харли мне переговорить не удастся? – инспектор неодобрительно покачал головой и нахмурился.
– Вы ведь знаете, где он находится, не так ли?
– Полагаю, что и вы в курсе, милорд, почему нас не пускают в клинику профессора.
Все посмотрели на Гаррисона, но тот лишь поджал губы. Пациент слаб, пациент нуждается в покое и полной изоляции, пациент, возможно, бредит на почве отравления и не готов к допросу, – все это он уже говорил инспектору и журналистам. В сущности, с профессиональной позиции он был прав, но мне показалось, что мой ученый друг невольно начинает подыгрывать милорду. Полиция напрасно рассчитывала на его содействие.
Слайт тоже это видел, а потому вздохнул, потер переносицу, прищурился, чтобы не надевать очки, и принялся читать. Медленно и вдумчиво, как делал всегда, если обстоятельства приобретали неожиданный поворот. Так поступает мудрый зверь, попавший в силки: вместо того, чтобы рваться на волю и запутываться все больше, он осторожно разбирается в ситуации.
Позднее, когда беседа в верхах благополучно завершилась, и Слайт удалился с добычей, Мак-Феникс сжалился надо мной и отдал копию показаний Роба, так что я имел возможность ознакомиться с этим презабавным документом. Не стану приводить его в своих заметках целиком, дабы не утомлять читателя покаянными фразами и неистребимыми повторами, слишком частыми, невзирая на то, что финальный текст был здорово подчищен критически настроенным адвокатом.
(Заметки на полях)
Эдвардс в своей редакторской правке лишил слова Харли присущих тому драматизма и иронии, сделав акцент на раскаянии и фактах. Я позволил себе затушевать и раскаяние, хотя собственная моя ирония слегка приукрасила итоговый текст.