***
Здоровье лорда шло на поправку столь стремительно, что на следующей неделе Гаррисон позволил принимать гостей.
И уже в понедельник дом на Беркли-стрит превратился в филиал закрытого клуба «Тристан».
Гости приходили по одному, вели чинные беседы с милордом и вашим покорным слугой, задавали вежливые вопросы с таким видом, точно ответ их не интересовал совершенно, сидели ровно столько, сколько дозволял этикет, чопорно прощались и уходили, уступая место новым посетителям.
Гости приходили до того именитые, что руки сами тянулись к лучшим костюмам, а разум бунтовал при мысли, что все-таки придется облачиться в смокинг. Я не умел носить смокинг, да и не хотел, но тон здесь задавал не я. Мистер Фариш диктовал свои условия, и с мнением дворецкого с Беркли-стрит приходилось мириться даже принцам крови.
За два дня мы приняли семнадцать посетителей, прерывая великосветский кошмар неизменной прогулкой и сном в строго отведенные часы; герцог Веллиртонский пил с нами чай, барон Донерти – обедал. С бароном был пропущен фоторепортер, сделавший пару снимков для светской хроники.
На этом с официальными визитами, призванными порадовать больше прессу, чем больного лорда, было покончено, а вечер среды неожиданно вылился в нашествие.
Мистер Фариш не препятствовал, он отлично изучил привычки милорда и знал все его слабости, которым неохотно потакал. Мистер Фариш не настаивал на смокинге и даже на официальном костюме, за что я был ему безмерно благодарен.
Вернулись давешние посетители, и герцог, и барон (уже без фотографа!), а с ними многие другие, и был подан ужин, и открыты снукерные столы, и ловкие лакеи сновали с подносами, обнося гостей вином и закуской.
Я воочию увидел картину, нарисованную когда-то Мак-Фениксом, я увидел оживший, вспомнивший свое предназначение огромный дом, полный света, музыки, веселых живых лиц. Здесь больше не было чинов и званий, не было условностей высшего света, но были университетские приятели, и звучали не титулы, а старые оксфордские прозвища, вызывавшие порой всеобщий смех.
То, что я оказался принят в эту странную семью, – целиком заслуга Курта. Я не знал их и поначалу робел, но они были наслышаны, проинформированы, что я раздумываю над работой в «Тристане», и считали дело решенным. Меня засыпали вопросами о здоровье Курта, на этот раз искренними, неподдельными, потом потащили к столу и всучили кий.
Играть пришлось с самим Веллиртоном; лорд был хорошим игроком, но я интересовал его гораздо сильнее снукера, чем без зазрения совести воспользовался и выиграл с разгромным счетом.
Партия тотчас привлекла внимание гостей, кто-то заключал пари, кто-то шутил над Старым Бертом, забывшим, как держат кий, а герцог лишь досадливо морщился и с любопытством разглядывал меня, точно редкое насекомое. Лишь когда я взял третью партию, он сосредоточился на игре и сделал брейк в сто два очка. Сотня вышла красивая, в один кий, с классическим финалом, и я искренне поздравил его с блестящей победой.
Но общий счет все же остался за мной. Я поймал взгляд Курта, сидевшего в углу с бароном Донерти, и улыбнулся, прочтя в нем одобрение и неприкрытую гордость.
Сам Мак-Феникс за вечер так и не подошел к столу; лишь иногда, на миг прерывая серьезную беседу, он выставлял вперед раскрытую ладонь, с горечью следил, как дрожат пальцы, морщился и клал руку обратно на подлокотник. Мы уже пробовали поиграть, не единожды, но надолго Курта не хватало. Для него снукер был игрой, требующей математической чистоты; он не хотел зависеть от внешних факторов и бить по лузе с поправкой на собственную слабость.
– Курт не будет играть, да, док? – спросил меня Веллиртон, когда, уступив стол желающим, мы прошли к бару освежиться.
– Вы же видите, ваша светлость, он слаб, ему не до игры.
– Я думал, что поседею, когда узнал о случившемся. Спасибо, что спасли его, Патерсон. И, Бога ради, оставьте вы эту «светлость» для официальных приемов! Здесь я Старый Берт, можно Велли, не обижусь.
– К этому нужно привыкнуть, – осторожно ответил я, стремясь избежать прямого отказа.
– Привыкните. К простому общению привыкают быстрее, чем к условностям этикета. Полтора часа комы – это страшно, доктор. Для мыслителя вроде Курта малейшие изменения мозга страшны, потому что ему ошибаться нельзя. Знаете, ему нужно уехать за границу и пройти интенсивный курс лечения.