– Если б! Тогда бы и «Тристана» не было, мой друг.
Он уходил последним, точно капитан тонущего судна, величавым привычным жестом принял из рук дворецкого пальто, подождал, пока тот раскроет его зонт, на пороге обернулся:
– Разобрались бы вы, парни, в своих чудных отношениях. Не мое это дело, но все-таки… Доктор Патерсон, он вовсе не так плох, как пытается казаться, поверьте математику!
Сверкнули фары личного авто, шофер приоткрыл дверцу, и барон Донерти покинул гостеприимный дом на Беркли-стрит, поддерживая под руку пьяного Веллиртона.
Курт Мак-Феникс устало вернулся в гостиную, упал в кресло и спокойно согласился:
– Да, Дон, это не твое дело. Нет, Дон, не все, что касается меня, автоматически становится проблемой клуба. Да, Дон, все как обычно: свои проблемы я решаю сам.
Я осторожно присел на корточки рядом с его креслом, стараясь заглянуть в лицо:
– Курт, ты в порядке?
– Все нормально, Джеймс, – улыбнулся мне Мак-Феникс. – Этот бредовый диалог мы ведем не первый год по самым разным поводам. Уверен, сейчас Велли мирно дремлет на плече барона и бормочет эти самые слова в ответ на его бухтение. Это ритуал.
– Они живут вместе?
– Жили бы. Положение не позволяет. Сейчас родичи Веллиртона ополчились и требуют, чтобы герцог женился. Данное обстоятельство трагично для всех. Я не сплетничаю, Патерсон, я ввожу тебя в курс дела. Если Велли женится, Дон станет просто невыносим.
– Только Дон?
– Каждый ищет утешение в любимых привычках. Берт будет пить как сапожник и доказывать жене, что все женщины дуры. У Дона язва и нет жены, ему остается педантизм.
– Жена – дело наживное. Что «если б», Курт?
Он отнял ладонь от лица, с силой проведя по глазам, покачал головой:
– Забудь.
– Если бы не ты, не так ли? Это ты пытался втолковать своему разумному другу? Что я до сих пор не работаю в «Тристане» только потому, что боюсь оказаться в окончательной и бесповоротной зависимости от тебя?
– Я не прав?
– Курт, а ты подумал, что сам по себе «Тристан», без тебя, мне не интересен?
– Подумал, – огрызнулся он. – Уж что я умею делать хорошо, так это думать. Ты боишься меня, Джеймс. Почему? Я до сих пор убийца и насильник? Неужели это непреодолимо?
Я не знал, что ответить. Но, вслушиваясь в себя, не боялся, нет, на данном этапе мне было бы жаль утратить его интерес, эту его странную сексуальную одержимость. Теперь мне нравилось быть с ним, заботиться о нем, сидеть вот так рядом и слушать его дыхание. Курт ждал, печально глядя на меня, расценивая молчание, как согласие, и я отрицательно покачал головой:
– Все, через это мы уже прошли. Перешагнули и забыли, слышишь? Что до «Тристана», да, это из-за тебя. Я не хочу быть обязанным тебе карьерой. Из дружеской симпатии ты предлагаешь мне место, которого я не стою… я не могу принять…
Курт фыркнул, и я запнулся, с удивлением глядя в его усталое лицо с тенью насмешки.
– Сантименты. У меня, да? Джеймс, от усталости ты гонишь какую-то ересь. Я же не предлагаю Харли стать психологом клуба, из дружеской симпатии? Подумай об этом на досуге, о’кей? О том, что не я решаю, кто и чего заслуживает в «Тристане». Ладно, оставим на время твой чертов комплекс неполноценности. Поговорим о моем отпуске. Едешь со мной?
– Да.
– Тогда будь добр собрать вещи. И предупреди Слайта. Послезавтра мы переедем в Стоун-хаус и уже оттуда погрузимся на яхту.
– Курт?
– Да, Джеймс?
– Что за заслуги приписывал себе герцог? Я и он – какая тут связь?
– Никакой, черт возьми, связи между вами не было и не будет!
– Курт!
Он задумчиво смотрел на догорающие угли, потом улыбнулся и достал потрепанную визитку из внутреннего кармана пиджака:
– Помнишь это, Джеймс?
Это была моя визитная карточка с краткой запиской на оборотной стороне. В ней я сообщал, что после смерти доктора Эшли история болезни высокородного пациента перешла ко мне. Я предлагал сэру Курту Габриелю Эдуарду Мак-Фениксу посетить меня на Фолей-стрит в течение недели.
– Я сразу решил, что дело нечисто, и парни были со мной согласны. Лишь Берт, романтичный Старый Берт уговорил меня поехать. Он сказал, я обязан посетить нового врача. Он сказал, вдруг это судьба?
Мак-Феникс бережно убрал мою визитку обратно в карман, достал сигареты и закурил, снова без мундштука. Обычно так он поступал в минуты сильнейшего волнения, чрезмерного напряжения умственного и духовного, однако с виду был спокоен и даже расслаблен, рассеянно улыбался, что-то вспоминая, и вместе с ним я поневоле вспомнил его приход на Фолей-стрит, его стремительное появление и ту немедленную, опасную симпатию, что он вызвал во мне. А потом он ворвался в мою личную жизнь и стремился теперь обосноваться в ней со всем возможным комфортом.