Но вот теперь, оглядывая с моря неровный берег, я думал, что дело в другом. Было что-то еще, какая-то заноза в сознании, просто я забыл о ней, погруженный в туман.
– А ведь я собирался сбежать в Шотландию! – с долей удивления сообщил я Курту. – Тогда, когда случился весь этот ужас. Я вроде как готовил побег, основательно так, даже сухари сушил на подоконнике. Я же… Я однажды уже сбегал, правда, поездом, меня сняли на первой же станции, и отец избил до горячки. А тогда в порту стояло судно из Эдинбурга… Мери подумала, что я снова дал деру, вот оно что…
– Куда хоть бежал-то? – с интересом спросил Мак-Феникс.
– Не помню. Ждал меня кто-то. Лорд Гленарван с экспедицией.
– Какой еще Гленарван?
– Эдуард. Слушай, ну как на духу тебе говорю: не помню.
– Память твоя, Джеймс, как решето, как ты университет закончил?
– Я бы посмотрел на твой замок, милорд.
– Станет моим, тогда и посмотришь. А сейчас я там нежеланный гость. Да и тебе придется несладко, Джеймс Патерсон, Анна – чемпион по гостеприимству.
Я выпросил у Курта макбук, клятвенно пообещав не лезть в чужие папки, и самозабвенно писал книгу, благо материала и личных впечатлений было в избытке.
Книга была, разумеется, об истории брига «Тристан». Мой давний сон, мой кошмар так долго не давал мне покоя, что самым разумным было записать подробности в виде литературного текста сомнительного качества и попытаться привести его к более или менее счастливому финалу.
Я начал издалека, история судового врача, которому я изменил фамилию, шла с момента захвата его родного судна «Мария», плавно перетекала в недолгое рабство и раскручивалась после продажи в виде сексуальной игрушки извращенному капитану «Тристана».
Я подробно описывал, стремясь изгнать из своего подсознания в электронный текст, все те мучения, что перенес в качестве резиновой куклы, весь стыд, всю тяжесть позора и беспомощность, неизбежный сдвиг рассудка от бессильной ярости, потом смирение, несколько апатичные планы убийства капитана и, наконец, что-то вроде привязанности к мучителю, очередной стокгольмский синдром, черт его дери! Так было в моем сне, я не имел права переписать эти куски, морального права перед самим собой, да и к чему мне было врать, какой смысл, если реальные следы спермы на реальном одеяле ясно давали понять, что мне как герою кошмара стали нравиться творимые надо мной бесчинства. Мой герой стал испытывать наслаждение от боли, от насилия, и через наслаждение, через краткое единение с хозяином научился понимать его, понимать и принимать таким, как есть.
Далее пришлось фантазировать, поскольку хотелось добить повесть до логического хэппи-энда, если только счастливый финал вообще возможен при данной ситуации. Наверное, я действовал интуитивно, поскольку прототипами повествования были, как ни крути, я и Курт Мак-Феникс, а уж нам-то двоим я действительно желал счастья на многие годы. И оттого, что наше личное совместное счастье было почти нереально, приходилось выдумывать его, дарить ему пусть призрачное, электронное, но все же существование.
Я описал жестокое сражение, настоящую пиратскую битву, весьма кровавую, неравную. Пролито много крови, половина команды пала, штурман серьезно ранен, а куда же корабль без штурмана, и капитан, сам в кровавых отметинах от вражеских шпаг, принимает решение освободить пленника, свою игрушку, своего судового врача. И мой герой, полуживой от слабости, оперирует штурмана прямо на палубе, под пулями, и спасает ему жизнь, и спасает многих матросов, и по окончании сражения продолжает лечить, а когда с нелегким трудом покончено, добровольно возвращается в каюту капитана. Тот не ждет, что любовник поневоле вернется, тот его отпустил, совсем, ему нужнее оказался врач, и вот теперь лежит на койке и истекает кровью. Но врач остается врачом и делает перевязку мучителю. А потом, наплевав на упреки в бестолковости, – еще бы, ведь мог бежать под прикрытием битвы, спастись! – впервые за время непростых отношений целует мучителя в губы и отдается ему добровольно; от этого в душе капитана что-то ломается, и из желания мучить рождается чувство; и открывается новая страница этой истории.
Мне самому сейчас смешно и странно, какую дикую любовную чушь я нес, едва удерживаясь от качки в каюте «Александры». Конечно, помимо всего этого в повести было много моря, и волн, и борьбы со стихиями, но где-то, в чем-то проявились и мои отношения с Куртом, исподволь, словно нехотя. Положа руку на сердце, я ведь тоже надеялся, что когда-нибудь, пусть не теперь, пусть в обмен на некую жертву, Курт перестанет мною играть, считая винтиком или пружиной, но кое-что поймет, самое важное. Увидит причину, и что-то стронется в его сердце, в нем растает та льдинка из сказки о Снежной Королеве, а из глаза выпадет осколок разбитого зеркала! Если б у меня была Шагреневая кожа, я бы загадал желание. Желание, пугавшее меня самого, совершенно ненужное мне желание, страшное, почти неконтролируемое. И, поверьте, не слишком связанное с сексом, потому что… Ну просто потому, что секс я мог получить безо всяких усилий в любой удобный или неудобный момент.