Здесь картина была не столь удручающая. Его мозг работал полностью, никаких дефектов. Участки коры, отвечающие за эмоции, были слабо задействованы, но функционировали, что до самоконтроля… Что ж, я мог собой гордиться, моя система работала превосходно. Он различал добро и зло, у него были представления о морали, собственные представления, конечно, но все-таки. Если он был в состоянии поставить себе определенные ограничения, осторожный лекарь мог эти границы потихоньку раздвинуть, не так ли?
– Слабые реакции, коллега, – сказал мне профессор Зоммер, ведущий специалист клиники. – Что можно сказать… Мозг спит, мы должны его разбудить, вы понимаете, о чем я? Мы должны его включить, тогда картина прояснится.
Мы бились два дня. Временно отказавшись от томографа, перешли на ЭЭГ. Ставили фильмы, заставляли читать книги, вели дискуссии. Без толку.
– Трудно, – вздохнул Зоммер, не скрывая досады. – Как вы работаете с настолько равнодушным, неконтактным пациентом, доктор Патерсон? Чем его пробить? Женщины? Порнография? Еда? Что-то же в жизни его интересует?
– Поговорите с ним о точных науках, – я даже обиделся за моего Мак-Феникса. – Математика, физика. Ну, химия еще, он химик.
– И вы молчали? – оживился профессор. – Подкинули бы пару тем, а там, глядишь…
– Не мой уровень, – отрезал я. – Мне нечем его заинтересовать. Да и вам тоже.
– Даже так?
Я показал профессору копию, тайком снятую с приснопамятного теста Роршаха. Зоммер вытаращил глаза, выслушал мой рассказ и задумался.
На следующий день он пришел в сопровождении седенького старичка в элегантном костюме, и старичок протянул Курту журнал.
– Сдес есть кой-что для вас, мой друг, – сказал он по-английски с сильным немецким акцентом. – Доктор Брайт выдвигать очень смелый теория, вы взглянуть? Страница десять.
Обвешанный датчиками Курт протянул руку, прибор пискнул. Краем глаза я отметил, что журнал немецкий, но слов как таковых в статье немного, в основном формулы, формулы…
И тут случился, выражаясь образно, взрыв. Компьютер начал обработку, мы все просто прилипли к монитору, пихаясь и издавая возбужденные вскрики, но Мак-Феникс не обращал на нас внимания, он с интересом читал.
– Вот это мозг! – не сдержавшись, выкрикнул немецкий старичок.
– Чушь какая! – немедленно откликнулся на его голос Курт. – Это нужно доказывать иначе.
– В томограф! – приказал профессор Зоммер. – Мне нужна полная картина, коллеги. Прошу вас, милорд, подумать над доказательством там! – И он указал на прибор.
– Ваше имя, сэр? – спросил взволнованный немец, когда мы отстали, наконец, от озверевшего от усталости лорда и позволили ему привести себя в порядок. – Не сердится, вы усталь, но только имя, умоляю!
– Курт Мак-Феникс.
– О! Kurt M. Phoenix! Ich habe Ihren Artikel! Ich dachte, du wärst Deutsch!
– Обойдетесь! – отмахнулся Курт. – Нашли себе немца. Завтра я пришлю вам статью.
– Вот это мозг! – повторил вслед за немецким коллегой профессор Зоммер.
– Со мной все в порядке? – нетерпеливо спросил его Курт.
– Более чем, милорд. Ваш мозг функционирует, как швейцарские часы, я восхищен. Проблема в том, что он был аномально активен, а теперь словно впадает в спячку, я не понимаю…
– Надо же когда-то отдыхать, профессор, – хмыкнул Мак-Феникс. – Между прочим, я в отпуске.
Отдохнуть ему не дали. Старичок, оказавшийся редактором принесенного журнала, зазвал Курта на ужин, обещая самое изысканное научное общество; Мак-Феникс, хоть и устал, не смог ему отказать, услышав пару фамилий, произнесенных благоговейным шепотом. Он наспех принял душ, долго копался в гардеробной, придирчиво выбирая костюм, еще дольше укладывал волосы, но в итоге все равно собрал их в хвост и только на этом успокоился.
– Сама элегантность и респектабельность, – прокомментировал я, и он послал мне воздушный поцелуй, подмигнул и скрылся за дверью.
Я отказался его сопровождать. Вооружившись аккуратно сброшюрованными результатами всех тестов, проведенных за три дня, я засел за анализ. Из головы не шел разговор с профессором Зоммером, взявшим меня за локоть и проводившим в кабинет, пока Курт отбивался от редактора.
– Он почти социопат, – спокойно сказал мне профессор. – И он гений. Но, думаю, вы это знали и так. С какой целью вы тестировали пациента?
Я объяснил. Я рассказал ему, что в Великобритании до недавних пор Мак-Феникса считали серийным убийцей. Профессор кивнул:
– Что ж… Социопатия не является доказательством вины, но на фоне улик и свидетельств становится неприятным аргументом. Коллега, я выдам вам все результаты, изучайте. Но поймите главное. Такой мозг – большая редкость, в минуты его наивысшей активности ваш пациент видит мир и людей в виде формул, фигур на шахматной доске, к которым он не испытывает сострадания или приязни. Можно считать это бездушием, полным отсутствием эмоциональной эмпатии, опасной для общества болезнью. А можно задуматься, стоит ли нарушать этот потрясающий дисбаланс, помогающий достичь таких высот в науке, ради его гипотетической чувственности. Вы поняли, коллега? Вас должно вести не сердце, а целесообразность и врачебная этика.