Все мои отчеты неизменно читала великая троица, как в клубе называли Мак-Феникса, Донерти и Веллиртона. Впрочем, Курт не был первым в элитном составе учредителей (так называли себя они сами), верховодил, без сомнения, Дон, он держал в руках все нити, в том числе и нити к Мак-Фениксу, и беззастенчиво, с математической точностью дергал в случае нужды. Дон и только Дон регулировал состав клуба, именно Зануда подписал мое назначение, и Курту пришлось потрудиться, доказывая, что я достоин места. На свою беду.
Вот кого ты рассчитываешь обмануть? Неужели, и правда, меня? А может, себя? Да, все вроде по-прежнему; мы общаемся, мы работаем в ускоренном темпе, мы шутим. И все равно что-то не так; что-то умерло между нами, погасло, я почти вижу голые стебли в твоей душе, точно ты вырубил там все живое, что удалось с такой мукой вырастить мне, как когда-то срубил роскошные розы Тима, под корень. За что, Курт? Ладно, я, но с собой-то ты так – за что? Почему ты перестал доверять мне, Мак-Феникс, Господи, ну что же я за идиот такой?
В каком сне, в каком горячечном бреду я увидел твое ответное чувство? Намек на него, возможность своей победы? Ты отказался от меня при первом же спорном случае, поставив превыше отношений собственную долбаную гордость, ты отрекся от меня, сдался, уступил без боя. Тебя тяготит мое присутствие в клубе, если бы не работа, возможно, ты бы и общаться со мной перестал, так уже было, правда, Курт? И я тебя за это ненавижу.
А главное, я не собираюсь извиняться. Потому что я прав, по-прежнему прав, Мак-Феникс, и ты редкостная мразь. Роберт Харли может сколько угодно выпячивать грудь, гордясь, что нагадил сам, но это дело твоего ума, милорд, весь план, жестокий, подлый! И это твоя месть. Не за прошлые грехи Мери, их ты готов был забыть. За то, что в настоящем она снова встала на твоем пути, за принятое мной решение – в ее пользу, вот за это ты отомстил, причинил ей такую боль, ублюдок! Так ты решал мою моральную проблему, смотри, Джеймс Патерсон, как развлекается твоя любимая, валяй, женись, сделай из себя шута! Ты готов был меня утешить, не так ли, милорд, ты готов был утешать меня каждую ночь, мешая боль в моей душе с наслаждением в твоих объятьях.
Не на того напал, сука похотливая! Равнодушная злопамятная тварь!
Ты везде ходишь с Харли, общаешься с Харли, играешь с Харли, когда я, улучив минутку, захожу в твой кабинет, там уже сидит Роберт, на твоем столе, и крайне неохотно убирает руку с твоей щеки. Меня колотит от ревности, и ты это видишь, Мак-Феникс, ты нарочно дразнишь меня, ты играешь и мной, и Робом, и от этого только больнее. Меня обижает даже мысль о том, что так было и раньше, что, отвозя меня из Дорсета в Лондон, ты шел в свой клуб и попадал в объятья Харли, проводил с ним день, а под вечер возвращался ко мне. Это невыносимо, ты понимаешь, Мак-Феникс?
– Джеймс, что-то не так? Какой-то дискомфорт?
– Спрашиваешь из вежливости? Следишь за моей адаптацией?
– И это тоже. Так что с тобой творится?
– Сам видишь: я ревную.
– Я вижу. Я не понимаю, с какой стати. Какое ты имеешь право меня ревновать?
– Не знаю. Ревную бесправно, можешь подать на меня в суд. Только скажи мне, Мак-Феникс, почему? Почему Робу ты простил измену и вранье, а мне не можешь забыть двух фраз, вырвавшихся в припадке гнева?
– Да в чем проблема-то? Меньше общаемся? Освоишься, док, появятся силы, – вернем наши шахматы по вечерам.
(Более поздняя запись)
Впрочем, все это превосходно сказалось на качестве совместной работы. Палка о двух концах. Я врач. Я просто твой врач. На этом можно и нужно остановиться. Но как я могу тебя лечить, пытаться выправить твою жизнь, если за пять минут исхитрился раздолбать свою собственную?
Я по наивности своей думал, что клуб «Тристан» является тем местом, той тихой гаванью, где лорд укрывается от собственных житейских бурь, где он окружен друзьями, расслаблен и спокоен.
Но нет, увы. Самый поверхностный анализ, самое беглое наблюдение дало мне неопровержимые факты. В «Тристане», где им откровенно восхищались, где на него почти молились, признавая гений, признавая Божий дар Стратега, он был также одинок, как и в любой точке мира, за исключением, может быть, Стоун-хауса, где его развлекал верный Питерс. Он был отгорожен стеной, прозрачной, точно стенки аквариума, из которого он холодно и равнодушно смотрел на мир, оживляясь лишь с началом игры. Нет, он не прятался, он общался, смеялся, играл, был душой компании, но все это – не вылезая из раковины, и вот эта блестящая красивая иллюзия принималась многими за настоящего Мак-Феникса. Лишь самые близкие ему люди, такие, как Харли, такие, как Велли и Дон, знали цену его настоящему веселью. И его настоящему гневу. Я же был тем, кто познал цену его одиночеству.