Когда, осмотрев спальни, кухню и даже ванную с клозетом (порозовевшая хозяйка наскоро попрятала предметы женского туалета, разбросанные, где попало), мы покидали квартиру на Коули-роуд, Катарджина в качестве платы затребовала автограф. Курт широко расписался на обоях в прихожей, возле зеркала, а потом поцеловал в щеку гостеприимную леди. Я последовал его примеру, то есть оставил роспись и с удовольствием чмокнул Катарджину в другую щечку.
Так мы и оставили ее, смущенную, взволнованную, с довольными искорками в глазах. Уверен, ей было, чем испортить вечер неведомой Саманте; лично я бы на ее месте неделю не умывался.
– Не захотел остаться на часок? – спросил я Курта, когда мы очутились на улице и пошли по направлению к реке.
– Я сюда приехал не студенток трахать, Патерсон. Этика бывает не только у врачей.
Мы гуляли до полуночи, было довольно холодно, но сама атмосфера Оксфорда так грела душу, что хотелось как можно дольше растянуть эту прогулку. У меня не проходило ощущение, что наконец-то доктор Джеймс Патерсон, психиатр, допущен до чего-то очень личного, тайного, запрятанного в дальние уголки души, а теперь вот бережно извлеченного на свет Божий. Я словно воочию увидел того, другого Курта, юного, еще не сорвавшегося в пропасть, и с этим Куртом можно было общаться, можно было обсуждать те вопросы, что вызывали вспышку холодного гнева у чокнутого параноика, доставшегося мне.
Ледяная стена между нами дала трещину, и в ней обнаружилась дверь, волшебная дверь в Зазеркалье, где все было совсем по-другому, где воздух звенел от заботы и нежности, а серое небо смотрело с необидной усмешкой, внимательно, но расслабленно, и чуткая настороженность зверя таяла в зыбком мареве.
Качели наших отношений снова качнулись, и сила притяжения прижала меня к Курту так тесно, что кружилась голова.
Он говорил охотно, он рассказывал, открывал личное отношение; по пути нам постоянно встречались места, с которыми были связаны эпизоды его биографии, и я жадно впитывал информацию. С каким волнением он сдал свой первый оксфордский экзамен. Как в первый раз напился до чертиков (воон в том пабе, видишь, Джеймс?), и как ему потом было хреново. Как он впервые попал в руки проститутки, открывшей ему радости продажной любви.
И, конечно, о Роберте Харли.
О Робе Курт рассказывал с легкой нежной насмешкой.
– Он и сейчас не подарок, а тогда это было стихийное бедствие. Какого черта он вообще поперся в Оксфорд вместо того, чтоб поступать в Лондонский университет искусств, я не могу понять до сих пор.
– Поехал за тобой!
– Да ерунда все это, как можно ради похоти ломать свою жизнь? Я мало смыслю в искусстве, но то, что Роберт талант, признавали все. Его ждала карьера, слава, лучшие музеи мира, и ладно бы он был влюблен в меня до полусмерти, нет же! Ему просто приспичило со мной переспать, поспорил на пятьсот фунтов, скотина.
Харли поступил в Магдален-колледж, решив пойти по стопам обожаемого Уайльда, это было хотя бы логично, но без приключений бесподобный Робби не мог: узнав, что Курт Мак-Феникс к тому моменту всерьез увлекся хирургией, он тоже записался на курсы.
– Ты не представляешь, Патерсон, что это было! Вместо того чтоб рисовать прекрасных натурщиков, оттачивая мастерство, он изучал анатомию в жутковатом морге местной больницы, а когда впервые довелось вскрыть кролика, неделю не мог есть, только пил по-черному и блевал, хотя блевать, казалось, было уже нечем!
– Выходит, он все-таки любил тебя, Мак-Феникс, иначе, зачем такие муки?
– Этот вопрос открыт до сих пор. Какая-то влюбленность, наверное, была, Роб вообще влюбчивый парень, но если так, он виртуозно маскировался, верность мне не хранил и серенады под окнами не пел. И я платил ему тем же.
– Но все-таки ты переспал с ним?
– А у меня был выбор? – хмыкнул Курт, и это до странности тянуло на попытку оправдаться. – Этот придурок мне что-то подмешивал в пиво, раздобыл среди богемы афродизиак, я к концу недели готов был трахнуть овцу на лугу, так, конечно, Харли оказался предпочтительней овцы!
Мы рассмеялись.
– Какое коварство! – протянул я, искоса поглядывая на лорда.
– Ну да. И потом, мне, конечно, было интересно. Даймон не раз говорил, что меня сгубило любопытство: нелогичность, непредсказуемость Роба и делали его столь притягательным в моих глазах. Я попробовал, потом еще раз. И, как ты понимаешь, втянулся.
– Хорошо было?
– Хорошо. Понимаешь, с Робертом все очень просто, никаких любовных заморочек, ревности, верности, романтики. Нам хорошо здесь и сейчас. И когда через пару дней мы сойдемся, нам снова будет хорошо здесь и сейчас. И какая разница, как нам было в эти два дня? И с кем мы были эти два дня?