Способность воспринимать окружающий мир вернулась от хорошего глотка бренди. И от голоса Курта, говорящего в трубку:
– Дон, все нормально в Бирмингеме, я все решил. И со мной все хорошо. Дон, бля, вы новости там смотрите? Ага, прочел? Ты знаешь, что я хочу. Нет, мать твою, мне по хую, что самолет канадский, ты сделай так, чтобы послали нам запрос. Да меня не волнует как!
Пауза и гневное дыхание в трубку.
– Приступайте к предварительному расчету траектории, мы будем в клубе, как только сможем. Дон, мне нужна полная информация о самолете, я должен знать, почему он упал. Я не оправдаться хочу, я хочу объяснить… И ты туда же, мерзавец?
Курт швырнул трубку. Он успел натянуть джинсы и расхаживал по моей крохотной гостиной, три шага туда, три обратно; идущая от него волна дикого гнева закручивалась спиралью, точно тайфун, точно гигантская воронка грядущих разрушений.
– Курт, – вымученно позвал я с дивана. – Иди сюда. Не дури, я не это имел в виду, я не к тебе лез с претензиями. Обними меня, Курт, мне хреново… Я сейчас не справлюсь сам…
Он сразу сел рядом и стиснул меня в объятьях. Я подумал, что все повторяется, как в день сурка, это уже не дежа-вю, просто один нескончаемый ужас, я снова разрыдался у него на плече, кусая и без того искалеченные губы, чтобы не выть. У меня было чувство, что я падаю с обрыва.
Мериен закричала, я поднял голову, и в оглохшие уши проник нарастающий вой, точно мы оказались все трое вдруг в самолете, и самолет падал, потому что я убил пилота; и Курт пытался выправить курс, впившись пальцами в штурвал, он был ранен, едва держался, но я не мог уже остановиться и снова ударил его ножом, и опять, и еще…
(Заметки на полях)
Наверное, это странно писать теперь, но ни в тот день, ни позднее я не обвинял Мак-Феникса в крушении самолета. Хотя именно лорд был главным подозреваемым моей паранойи, рассудок говорил в его пользу: если бы Курту действительно так мешала Мериен Страйт, он свел бы счеты с Мериен Страйт, и больше ни с кем. Он убил бы ее не задумываясь, своими руками, чужими ли, но приплетать к столь личным разборкам ни в чем не повинных пассажиров не стал.
– Мериен! – беззвучно шептал я, закрывая лицо руками, в то время как Курт наливал мне новую порцию бренди. – Мери! Курт, проверьте все, умоляю, это ошибка, ее нет в списке пассажиров, она не могла лететь на этом чертовом самолете!
Я снова и снова набирал ее номер, и абонент находился вне зоны действия сети, какая уж там зона действия, на дне океана, под толщей воды, надежно укрытая одеялом тумана? Я не верил, отказывался верить, я упорно жал кнопки, бормоча: «Ну, возьми же трубку, возьми, девочка моя!», пока Курт не отобрал у меня телефон и не надавал по щекам. На его запястьях были красные полосы от бинтов, левую изрезанную руку он освободил, выломав прут из спинки кровати, едва понял, что произошло страшное и мне нужна его помощь, я прижимался к нему всем телом, точно он стал единственной опорой в жизни, и все не мог успокоиться.
Дон позвонил из клуба, сообщил, что все уладил, и мы занимаемся катастрофой на официальном уровне, нужно было ехать, но меня трясло так, что у Курта опускались руки. Со мной творилось что-то странное, страшное, я отталкивал его и не мог отпустить; я думал о том, чем занимался этой ночью, о чем мечтал, чем занимался вот теперь, каких-то полчаса назад, как ослепительно был счастлив, а в это время Мери, моя Мери… Что она чувствовала, девочка моя, что испытала, когда поняла, что самолет падает, падает вниз, и нет никакой надежды? Почему она не позвонила мне?
Чем я мог помочь ей, кроме как крикнуть напоследок слова любви, я не знал; я понимал, что если ей выпал шанс на звонок, он был не мне, я стал прошлым, но мне было жаль, до слез обидно, что вот так распорядилась судьба. Господи, если бы я отказался от Курта, возможно, мы бы все устроили, ей не пришлось бы улетать, она осталась бы со мной; и опять же я понимал, что не осталась бы, я видел, какой любовью светились ее глаза, когда она говорила о Фредди, но ничего, черт возьми, ничего не мог с собой поделать. Так же, как отказаться от Курта – не мог!
Это была болезнь, навязчивая идея, это был мой туман. Туман, одержавший победу, снова лишивший меня той, что была дороже всех прочих женщин. Я выбрал Курта, и туман пощадил его, но ту, от которой я отрекся, не захотел выпустить из плена, оставил себе навсегда.
– Джеймс, – тряс меня за плечи Мак-Феникс, бледный как мел, – ну возьми же себя в руки, соберись, давай, поехали, ткнешься в плечо Велли, напьешься с ним до чертиков, Веллиртон обладает исключительной целебной силой! Господи, Джеймс, если бы я знал, что ты так ее любишь, я бы не лез к тебе, совсем…