– Действительно, не стоит бояться, милорд, это как раз не страшно, – закряхтел Диксон. – Данный диагноз ни в коей мере не ставит под угрозу правомочность ваших претензий на титул, а это главная проблема, которую нам предстоит решить. Я могу назвать десяток известных фамилий с данным диагнозом и, однако, их никто титулов и состояния не лишает. Это почти нормально, к тому же ваш врач провел великолепную работу и научил вас держать под контролем нелицеприятные проявления заболевания.
Он помолчал, покряхтел, довольно чмокнул губами:
– При этом я хочу вас порадовать очевидным фактом: вы не шизофреник.
Мы с Куртом кратко вздохнули, а Диксон со смешком добавил, обращаясь уже ко мне:
– Не шизофреник, Джеймс. Но полный псих!
Тут нас троих накрыла волна нервного веселья, ибо шутка, без сомнения, удалась. Отсмеявшись, Диксон продолжил:
– Разумеется, юноша, я не столь наивен, как мой ученик, а потому уверен, что видения вас посещали, причем именно те, что были описаны на процессе. Эшли, – это имя он произнес с оттенком брезгливости и без положенного «доктор», хотя и к студентам первого курса обращался не иначе, как «светило» или «коллега», – Эшли не обладал богатой фантазией, разумеется, он всего лишь, как честный ремесленник, выслушал и записал ваш бред. Более того, я убежден, что вы пытались вернуть свою галлюцинацию, пришедшую в тот час, когда, избитый до полусмерти, вы бредили в заброшенной комнате. Я прав?
Курт снова согласно кивнул.
– Ну что же… – удовлетворенно зачмокал старый профессор. – Идем дальше. Рожденная воспаленным рассудком галлюцинация завладела вашим неокрепшим мозгом, сильная по накалу эротическая сцена, сменившая столь оскорбивший вас половой акт мачехи с лакеем, отпечаталась в сознании и ускорила развитие болезни. Я рад, что вы справились, что вы попали в место, где вам стало, наконец, хорошо в реальности, к людям, с которыми вам стало хорошо. И мне грустно, что вы, пылкий неопытный мальчик в стадии неопубертата, влюбились в одного из героев вашего бреда, идентифицировав себя со вторым. Так? – последние слова он произнес быстро и жестко, словно рубил сплеча, и голова Курта качнулась почти против его воли.
Он согласно кивнул, и внутри у меня что-то оборвалось с противным чавкающим звуком. Да уж, Джеймс Патерсон, мог бы и сам догадаться. Лорд был влюблен, но предмет его чувства находился вне реальности этого мира. Он искал любовь, ту любовь, что увидел в бреду, не находил, и, раз за разом ошибаясь, безжалостно рвал контакты и связи; я просто стал удачной заменой призраку, суррогатный возлюбленный, носитель определенной мании.
– Это тени прошлого, – мягко улыбнулся нам профессор. – Насколько я понимаю, из-за своей любви вы и проиграли процесс, сэр Курт. Тогда вы были больны и не умели скрывать болезнь. Но вы усвоили урок и совершили преступление. Вы попытались убить в себе чувство, отчаявшись его найти. И преуспели.
– Я сделал выбор, – глухо сказал Курт. – Я хочу жить в этой реальности.
– Последней каплей стала ваша связь с леди Тайлер, очевидно, внешне или чертами характера она совпала с вашим представлением о Марии Стюарт, но с ней случилось несчастье, и вы поставили крест на чувствах вообще, окунувшись в мир чистой логики.
– Что я сделал не так, профессор?
– Все так, мой мальчик, – снова улыбнулся Диксон, но улыбка вышла невеселой. – Просто вы переборщили; есть, знаете ли, люди, которые всегда идут до конца. Коллега, – резко и по-деловому обратился он ко мне, – я вижу томограммы, снятые по тесту Киля, я вижу результаты по Хейру. Ты рискнул сделать их в Швейцарии в комплексе с общим обследованием, а значит, думал о такой возможности с самого начала. Это хорошо. Значит, ты в курсе того, на что подписался и чем все может закончиться.
Я виновато взглянул на Курта и опустил голову. Диксон и меня видел насквозь, со всей моей любовью к без пяти минут социопату.
– И что же мы имеем? – профессор близоруко читал выводы Зоммера и с интересом изучал томограммы. – Двадцать шесть баллов, не так ли. Четыре интервьюера. Киль не так уж плох, как полагаешь, мой мальчик? И томограммы впечатляют, да, сэр. Швейцарский коллега в своих выводах щедр на эмоции, весьма щедр, редкий случай, – он помолчал, кивая сам себе, покряхтел. – В целом картина не безнадежна, но двадцать шесть… Критическая отметка.
– Двадцать шесть – это плохо? – осторожно спросил Мак-Феникс.
– Неважно, чтобы не сказать, скверно. Если вы продолжите в том же духе, вы получите свои законные тридцать баллов и выше. И это будет действительно страшно.
– Вы можете нормально объяснить? Что за тридцать баллов? – снова спросил Мак-Феникс.