– Тридцать баллов по Контрольному Перечню Хейра диагностируют психопатию, опасную для социума, – ответил я, – тяжелую эмоциональную отчужденность, болезнь серийных убийц. –
И зажмурился, чтобы не видеть его лица, такой сволочью ощущал себя, вынося ему приговор.
– Это плохо? – сказал Мак-Феникс, я тотчас открыл глаза и увидел, как он пожимает плечами и достает портсигар. – Простите, но мой ум аналитика говорит иное, для меня эмоции – смертельный вирус.
– Ты не понимаешь! – начал я, но Диксон перебил меня:
– Милорд действительно не понимает, мой мальчик. Но если милорд располагает временем, я могу показать, что его ждет при самом скверном раскладе.
***
Я всегда неуютно ощущал себя в тюрьме. Самый запах убивал во мне что-то неразличимое, но важное и нужное моему организму, мне становилось трудно дышать, какая-то особая форма астмы, аллергия на затхлость и серые краски.
Пока мы оформляли пропуска в Бродмур, – авторитетом профессора, деньгами Мак-Феникса и при моральной поддержке позвонившего Френсиса Слайта, – из моей головы не шли строчки из Уайльда, из печально знаменитой «Баллады Редингской тюрьмы»:
Yet each man kills the thing he loves
By each let this be heard,
Some do it with a bitter look,
Some with a flattering word,
The coward does it with a kiss,
The brave man with a sword!
Потом мы шли коридорами, непроизвольно руки за спину, и говорили с тюремным психиатром, который с явным любопытством эксперта поглядывал на Мак-Феникса и именно у него спросил в итоге, какой коэффициент его интересует в качестве иллюстрации. Лорд холодно кивнул и обстоятельно обдумал вопрос, в нем самом не было ни капли волнения и той подавленности, что я наблюдал в себе. Тридцать пять, – ответил, наконец, Мак-Феникс, выбрав за исходную точку свой возраст. Доктор Уайт не стал спорить: среди его подопечных был пациент с нужным коэффициентом, а Диксон, просмотрев отчет о преступлениях, согласно кивнул.
И вот я сидел рядом с Уайтом напротив угрюмого, но обаятельного человека по имени Джон, и был, что говорится, на подхвате, представленный как возможный помощник в работе. Профессор Диксон и Курт устроились у монитора в соседней комнате, имея возможность слышать каждое слово и наблюдать за лицом нашего собеседника.
– Вы действительно убили свою мать, Джон?
– Странный вопрос, док! – почти весело ответил заключенный. – И что бы я здесь делал, скажите на милость?
– Расскажите нам, за что вы ее убили?
– За пылесос!
– За что?
– За пылесос, доктор Патерсон, что ж тут непонятного? Знаете, такой прибор для чистки, скажем, ковров. Я сидел дома, с пивом и чипсами, и смотрел по телеку про макак, как они трахаются, дерутся в своих стаях, а дерутся они страшно, до крови доходит, было любопытно, а тут мать со своим пылесосом! Приспичило ей убираться, представляете? Другого времени не нашла! Я сказал, чтоб убиралась из комнаты, а не в ней, понимаете, ну, я же ее предупредил, чтоб не мешала, сказал, что хочу посмотреть передачу, а она: Джон, у тебя так пыльно! И давай гудеть! Ну, я ударил ее бутылкой, а вы бы на моем месте что сделали? Хорошо так ударил, а потом добавил для верности и выключил проклятый агрегат.
– И что вы сделали дальше, Джон?
– Как что, доктор, Господи, что за странные вопросы! Разумеется, досмотрел передачу, ради чего тогда все было затевать? Эти макаки чудо что такое, доктор, у них иерархия, а бабы общие! Все трахаются со всеми, так прикольно!
– Вы имеете в виду шимпанзе?
– Ну, наверное, а что, есть разница?
– Давайте не будем отвлекаться, доктор Патерсон. Итак, Джон, вы досмотрели передачу и?
– Ну, тогда-то я, конечно, вспомнил об этой дуре на полу, пошел в гостиную, взял гантель, вы знаете, я всегда по утрам зарядку делаю, очень укрепляет организм, так вот, гантелью я ударил ее еще раз, уже покрепче, чтоб наверняка.
– А потом?
– А потом взял ножовку и расчленил труп, ну там руки-ноги, голова отдельно, запаковал в мусорные мешки и вывез за город. Отмыл комнату с хлоркой, пропылесосил, раз уж она так хотела, вычистил машину. Жаль, один из мешков протек и запачкал багажник. Там осталось пятно, а я не заметил. Жаль. Но я торопился к вечернему фильму.
Когда я вышел из камеры, меня едва не стошнило, хотя, казалось, пора бы привыкнуть. Практики не хватало. Больше всего меня убивало его веселое обаяние. Он рассказывал так, словно байку травил, и можно было вполне спокойно обсудить шимпанзе и прочих предков человека. Он рассказывал так, словно убийство было само собой разумеющимся действием, вроде как выпить пива, оно просто отходило на задний план по сравнению с прочими делами.