– Сука ты все-таки! – ласково прошептал я Курту. – Полный псих!
И он улыбнулся в ответ.
Тим отложил свой журнал, встал и, подойдя, пожал мне руку, как мне показалось, с официальными поздравлениями. Потом сердечно обнял Курта, вовсе не как слуга или охранник, как близкий друг, обрадованный таким поворотом событий. Я устал уже от метаморфоз, от извечных масок охранника, а Тим тем временем учинил краткий безмолвный допрос, коснувшись рукой головы, потом переносицы, потом ребер.
– Все нормально, Тим, – с улыбкой ответил Курт. – Ребра целы, синяк почти сошел. Голову осмотрели, просто нужен отдых. Давай перекусим и поговорим после обеда. Мне впаяли занятный диагноз, мне нужно подумать.
В душ мы пошли вместе, стараясь честно отмыться от трудов неправедных и между делом не начать все заново, потому что есть хотелось нестерпимо.
– А почему переносица? – спросил я Мак-Феникса, ожесточенно растираясь полотенцем.
Курт замялся, но ответил честно:
– После аварии у меня трижды шла носом кровь. Но все в порядке, – заторопился он, видя, как меняется мое лицо, – меня обследовали по полной программе, и у нас, и в Канаде, все хорошо!
– Черт, – я закинул ему на шею полотенце и притянул к себе, – почему ты ничего не сказал, Мак-Феникс?
– У тебя и так забот хватало, – с подкупающей нежностью пояснил он и сгреб меня в объятья. – Какой же ты красивый, Джеймс Патерсон!
– Не подлизывайся! И не приставай! Руки убери, Мак-Феникс, чудище ненасытное!
К обеду мы вышли с опозданием в полчаса; впрочем, мудрый Тим и не рассчитывал на нашу пунктуальность и с ехидной усмешкой кивнул охранникам. Те подали мясо и гарнир, после чего, следуя молчаливому приказу, удалились обратно на кухню. Голова моя была наполнена опасным сладким туманом, но каким-то уцелевшим оазисом рассудка я отметил, сколь весомым авторитетом пользуется Питерс у бойцов «Крыльев Феникса», и всерьез задумался о причинах.
– Джеймс, не загружай голову! – фыркнул наблюдательный Курт. – Не порть мне дивную картину, мне греют душу твои шалые глаза без тени мысли. Вернее, с одной отчетливой мыслью на дне.
– Извращенец! – расхохотался я. – Кстати, почему они адские птицы?
– Ну, они же фениксы, – пожал плечами Курт, подкладывая себе мяса. – То есть рано или поздно сгорают в адском пламени. – Тим сделал пренебрежительный знак рукой, и лорд согласился: – Ну да, аналогия странная. Знаешь, друг мой, видел бы ты, как они водят! Слово «адский» само лезет на язык.
Мы расхохотались, и я отметил, что у Курта тоже голова затуманена: он назвал Питерса другом, а Тим не польщен, нет, Тим сдержанно недоволен. Как интересно!
– А ты, значит, тоже сгораешь и восстаешь из пепла? – спросил я, ловя своей ладонью руку Курта. – И начинаешь жизнь с нуля?
Он перехватил мою кисть и поднес к губам:
– Примерно так и происходит, Джеймс.
– И на какой же ты стадии?
– Сгораю в пепел!
– Не за столом! – рявкнул я, вырывая руку к вящему удовольствию Тима, мечтавшего мирно добить картошку. И не желавшего ретироваться в кухню.
После десерта и традиционной сигареты в креслах у камина я оставил их наедине и поднялся в спальню. Голова моя звенела от перенапряжения, глаза слипались, все тело ныло и горело, но с этим можно и нужно было бороться. В конце концов, я не Нелли Томпсон, какого черта! Я отлично помню, как было погано, как неловко я ощущал себя, когда на Курта накатывал приступ сексуального помешательства и он прогибал Нелли, не дотянув до спальни. Я понимал, что это всего лишь одно из проявлений его болезни, и с ним-то я мог бороться. А вот как прикажете бороться с собой, если этот мерзавец выискивает такие точки на теле, что без нарушения клятвы может делать со мной все, что хочет, требовать признаний, униженных просьб, униженных поз. Там, в машине, он ведь сам трахнул меня, было слишком неудобно, у меня не получалось поймать ритм, и я опять ему разрешил, вот они, отметины на бедрах от его пальцев, я только, блядь, ноги пошире раздвинул! А в душе? Что же он делал со мной, что я позволял с собой делать? И, Господи, помилуй, как же мне было хорошо с ним, даже через боль и унижение, кто бы раньше рассказал, что так бывает!
Кое-как успокоившись, я задремал, упав на кровать; лишь слабая ревность вертелась в голове каруселью: вот, беседует внизу с немым психоаналитиком, самый выигрышный вариант, между прочим, и дурного не посоветует, и выслушает все, что скажут. Но вроде как есть уже два психиатра, что теперь, будем лечить на троих? И… Черт! А что, если там, внизу, пользуясь бессловесностью охранника, он признается, что любит меня больше жизни? Что готов все забыть, от всего отказаться, лишь бы прожить со мной жизнь долго и счастливо? Вот на этой оптимистичной, но совершенно ирреальной мысли я отрубился окончательно. А когда проснулся, была ночь, и Мак-Феникса рядом не оказалось.