– Джеймс, – умоляюще зашептал Мак-Феникс, – пойдем в спальню, ты меня с ума сводишь!
– Сам сведу, сам вылечу. Я слишком долго ждал тебя в спальне, Курт Мак-Феникс. Хочешь меня? Сильно хочешь?
– Да! Все, как ты скажешь, Джеймс, что ты еще придумал, с твоей-то фантазией, чем мне еще заплатить, чтобы ты стал моим до конца?
– Ну, мне кажется, ты задолжал.
– И много?
– Как минимум ночь. Я хочу тебя, Курт.
Я произнес это просто, без всякого нажима, так, как говорил и раньше, но Курт меня понял; побелевший как смерть, широко распахнувшимися возбужденными глазами он всматривался в мое лицо, я испугался, что вот сейчас получу в челюсть, и останется только насилие, но лорд кивнул, согласно кивнул, не совладав с прервавшимся голосом:
– Вот, значит, как… Да, Джеймс, все, что хочешь. Все…
И я впился ему в губы, зажимая ненужные слова. Я вывернулся из объятий и выдернул его из кресла, и через секунду мы упали на медвежью шкуру у камина, рыча от страсти, расправляясь с одеждой; я навалился на него, втискивая в пол, бессовестно, бесстыдно исследуя руками его тело, оглаживая, сдавливая ягодицы, а он только стонал и лихорадочно просил его трахнуть; я видел, что он теряет контроль, что туман заливает серые глаза, не туман, горячечный пар, и весь он точно спящий до времени гейзер, вулкан, и готов взорваться, погребая обоих под слоем лавы и пепла. Я шептал, что он горячий нетерпеливый мальчишка, я твердил, что хочу его, так, что впору свихнуться окончательно, что он мой, только мой, обязан быть моим, но еще чуть-чуть, секунду, предвкушение обладания им было болезненно, но так сладко, невыносимо было видеть его искаженное лицо с закушенной губой, что я почти терял сознание.
– Ты поможешь мне, Курт?
– Да… – я едва различал его возбужденный шепот. – Что ты хочешь? Как ты хочешь?
– Где твоя чертова мазь?
– В кармане брюк. Возьми презерватив, так будет легче… Дай, я сам, пожалуйста…
Мы оба встали на колени, и он взял в руку мой член, а потом вдруг наклонился и смочил его губами, языком, я заорал, кусая кулак, и с силой вцепился в его волосы, удерживая голову, намекая, что не против не то что ощущений, самого зрелища, от одной мысли, что Курт это делает, можно было кончить; но он вывернулся и злобно прошипел:
– Ах ты, сучка… Все тебе будет, жадная дрянь, но сейчас ты закончишь, что начал, отцепись.
Я поймал себя на том, что все еще держу его за волосы, разжал пальцы, и он одним скупым жестом надел презерватив; меня колотило от этих приготовлений, я едва соображал, что делаю, я только чувствовал, что его тоже трясет, я ухватил его за подбородок и притянул к себе, властным, хозяйским жестом, целуя в губы, проникая в него сначала языком, потом, поддерживая затылок, спину, бережно опустил на пол и неторопливо, садистски неторопливо раздвинул его ноги и приподнял ягодицы. Курт нетерпеливо дернулся навстречу, безумие уже накрыло его с головой, он вцепился пальцами в шкуру на полу, чтоб не давать воли рукам, и лишь шептал, шипел все также горячо и злобно, приказывал:
– Возьми свое, Джеймс Патерсон, долги я плачу.
Я вошел в него так, как когда-то сделал он: одним безжалостным рывком. Это было больно, так больно, что у меня перехватило горло, а Курт прикусил губу, лицо его было – как восковая маска, но там, внутри, в глубинах ада царил настоящий пожар; я словно сунулся в кратер вулкана, ощущение было таким сильным, что я рухнул на него, едва успев выставить руки, поцеловал, слизав кровь с его губ, единственным способом выжить оказалось движение. И я стал двигаться в нем, короткими резкими толчками, потом медленней и глубже, и все шептал, шептал, как заведенный, что он мой, он принадлежит мне, он самый нужный, самый желанный, единственный в мире, хороший, родной, мерзкий мальчишка, наконец-то я отдеру его так, что мало не покажется, потому что он мой и я буду делать с ним все, что хочу! А Курт лежал, раскинув руки, точно распятый, смотрел на меня полоумными глазами, стонал и всхлипывал, и соглашался, да, он мой, и будет моим, сколько захочу, как захочу, только не останавливайся, только двигайся, Джеймс!
Потом, обессиленные, как-то немыслимо переплетясь руками и ногами, точно сведенные судорогой, мы лежали на медвежьей шкуре у угасшего камина, выжатые до капли, обесточенные, пустые и такие легкие, будто отказали законы гравитации.
– У тебя внутри настоящее пекло, Мак-Феникс.
– Что ж, доктор Патерсон, добро пожаловать в ад.
– В таком аду я готов гореть вечно!
– Нормальная заявка, – расхохотался Курт, слегка отстраняясь. – Надо же, какой ты стал ненасытный!