– Вот только не ври, что тебе не понравилось, – хмыкнул я, исподволь наблюдая за ним, слушая его дыхание, но вроде все было в порядке, он не злился, не сожалел, и я потянулся за сигаретами.
– Закуришь свою мерзость, о поцелуях можешь забыть, – спокойно предупредил Мак-Феникс.
– Я закурю твою мерзость, одну на двоих, хорошо?
– Валяй, – пока я щелкал его зажигалкой, Курт приподнялся и кинул пару поленьев в камин; береста на них тотчас вспыхнула от углей, и стало теплее. – Переползай ко мне, Джеймс Патерсон.
Я встал на четвереньки и так, с сигаретой в зубах, одолел пространство в три шага, добравшись до Курта; ноги и руки мои еще дрожали от перенапряжения, голова шумела, в висках колотило, но никотин делал доброе дело, и я спешил поделиться им с Куртом.
Он с удовольствием затянулся, откидывая голову, но я, вместо того, чтоб покорно пялиться на пламя, тотчас присосался к его незащищенной шее. А потом придавил сверху, вновь опуская на ковер.
– Мне мало, Курт. Я хочу еще.
– Что, не распробовал? – он воткнул в мои жадные ищущие губы сигарету.
Я выпустил струю дыма ему в лицо:
– А ты бы распробовал? Ты мне в ту ночь передышки не давал, вставлял и вставлял, мне, дрянь такая, больно было, впору застрелиться. И вот теперь я должен с тобой церемониться?
Курт ухмыльнулся достаточно мерзко:
– Что ж, валяй, Патерсон, продавливай. Только готовься к длительному воздержанию.
Он перехватил мою руку, поднес к губам и затянулся сигаретой, зажатой в моих пальцах, вывернув мне кисть. Я даже зашипел от боли.
– Что, Джеймс, решил поквитаться? Я должен тебе ночь? Хорошо, я верну тебе ночь. Но не более. Ты, правда, хочешь отражения той ночи?
Я осторожно вынул кисть из его крепких пальцев, бросил сигарету в камин, положил руку ему на затылок, притянул к себе, поцеловал. Целовался он охотно, также горячо и жадно, я зажмурился, на миг прерывая контакт, потому что нужно было хоть как-то дышать, и запустил пальцы ему в волосы, провел ладонью по шее, груди, скользнул на бедро. Курт застонал мне в рот, когда я коснулся его крайней плоти, черт знает, откуда бралось во мне знание, что так я получу его вернее любых уговоров; потом и сам я скользнул пониже, к его бедрам, прижался щекой к животу и не сдержался, поцеловал его член, доставлявший мне такое удовольствие, такой кайф, что и сейчас внутри все сжималось при мысли, что можно по очереди, брать и отдавать, никаких долгов и выплат, все сразу, честный обмен, провел дразнящим языком, а Курт приподнялся на локтях и смотрел на меня дикими глазами, мигом растеряв свое холодное пренебрежение.
– Возьми, – приказал он, и я послушно взял в рот, так глубоко, как смог, сжал губами, ошалело подумал, как странно, я пропускаю его в горло, все глубже, и мне от этого хорошо настолько, что затягивает в омут собственного оргазма. Курт дотянулся до меня и, ухватив за волосы, заставил взглянуть на него, почти выпуская член изо рта; картинка была, видимо, та еще, и его перекосило от страсти, он смог лишь прошептать:
– Меня возьми, придурок…
Я показал ему комбинацию из пальцев и продолжил, так, что его выгнуло дугой, он дернул бедрами, пытаясь загнать мне глубже в горло и кончил, сотрясаясь мелкой дрожью, с глухим протяжным стоном, всхлипом, и я, глотая его сперму, кончил следом.
– Блядь, – тихо сказал Курт, когда я отвалился от него, переводя дыхание. – Блядь.
Он очень редко матерился, в крайнем случае, ругался по-немецки, и потому сейчас простой доходчивый мат показался мне высшей наградой за труды.
– Что же ты творишь, Джеймс?
– Беру тебя целиком, как есть, и мне это нравится, – честно и жестко ответил я. И он сам потянулся ко мне, целуя в губы, проникая языком, ловя привкус своего оргазма и дурея от этого привкуса.
– Трахнешь меня еще раз?
– Ну, я не знаю… А ты дашь?
– Придурок! – Он расхохотался и сжал меня в объятьях: – Забавный ты, Джеймс Патерсон, и ведь кочевряжился полгода, кто бы мог подумать!
Помолчал, рассеянно водя пальцем по моему плечу, и признал:
– На самом деле, ты силен, Джеймс, я не ожидал. Как ты ушел от меня, вот что не могу понять, ведь полтора километра до гряды, черт, даже мне… некомфортно, а всего один раз, как ты-то одолел их? После целой ночи?
– На голом энтузиазме и злости, Мак-Феникс. Э… Погоди-ка… Тебе больно?
– Ерунда.
– Черт, не пугай меня, я что-то тебе повредил? Или ты просто давно никому не давал?
Он придвинулся ко мне близко-близко, так, что носы соприкоснулись и глаза смотрели в глаза, с ними что-то творилось, с глазами, расфокусировка, и лицо Курта как-то странно плыло, искажалось, словно рождалось заново, и взгляд был ясным, лучистым, точно омытым, в нем таилась улыбка, и этот голос, этот шепот мне не забыть уже до самой смерти: