– Глупости, Джеймс, я вообще никому не давал. Такое только с тобой.
Бедный мой разум помутился, что-то вспыхнуло, где-то разошлись контакты, отвечающие за безопасность системы, смутно я понимал, что выпускаю джинна из бутылки, и не был уверен, что джинн станет строить дворцы, а не взрывать мироздание, но, прогибаясь под ним, увлекая его за собой, сказал в ответ:
– К черту твое слово, Мак-Феникс, делай со мной, что хочешь, я твой, в беде и в радости, в жизни и в смерти… Курт, родной мой… Курт…
В томительный миг недоверчивого затишья я успел подумать, что в своей эйфории не замечу, даже если он убьет меня, мне было совсем не страшно умереть от его рук, я жаждал подобной смерти, подобной власти.
– Да будет так, Джеймс Патерсон, – услышал я хриплый, безумный голос Курта.
И попал в эпицентр извержения.
***
Когда я проснулся, было далеко за полдень. Солнце светило столь яростно, пробивая защиту неплотно прикрытого ставня, что я невольно зажмурил глаза, ослепнув и оторопев, не в силах понять, отличить сон от яви. Через минуту, собравшись с духом, я разлепил веки и с недоумением огляделся: я не помнил, как вернулся в собственную спальню, не помнил совсем, мне показалось или приснилось, что мы просто упали от изнеможения там, в гостиной, Господи, какое безумие, приснится же такое! Сон… Всего лишь сон, следствие стресса и общей слабости организма. Удобно устроившись на подушке, какое-то время я просто лежал, наслаждаясь чудесным утром и воспоминаниями о ночной сексуальной фантазии, потом потянулся к сигаретам на столике. Плечо отозвалось саднящей болью, но дело было даже не в плече с двумя засосами, и не в дурацком ощущении привычного дежа-вю. На ночном столике лежала смятая пачка из-под тонких сигарет; выдавленный до предела тюбик мази валялся рядом с макбуком Курта; пахло спермой, и потом, и сексом, черт возьми, пахло Куртом, его едва заметным дезодорантом, вызывавшим легкое головокружение, вторая подушка была смята, на ней чернел одинокий длинный волос, и я вспомнил, наконец, что, когда ложились спать, Курт Мак-Феникс доверчиво, по-мальчишески устроил голову на моем плече; я тихо обнял его, поправил влажные волосы, упавшие мне на лицо, и поцеловал его в лоб. Мой парень, мой Курт, любимый мой мальчишка; и плевать, что он старше, обида, нанесенная в детстве, помешала ему по-настоящему взрослеть; он во многом вел себя как ребенок, с максималистской жестокостью, с чисто детской мстительностью, и вот с этим мальчиком, прочно обжившим подсознание, мне удалось, наконец, подружиться; от этого мне хотелось плакать и петь, но, поскольку я не смог решить, чего хочется больше, просто уснул с ощущением щемящей, рвущей душу нежности.
Но вот куда понесли черти этого чокнутого пингвина? Моему пингвину положено было просыпаться рядом и счастливо пялиться на спящего меня, робко целовать меня в плечо и беззвучно шептать о любви. А потом нести кофе в постель, причем желательно в чашке. Мне самому смешно стало от подобных мечтаний, ну глупо даже надеяться, что Курт Мак-Феникс осилит хотя бы первый пункт намеченной программы, не бывает чудес, нет такой методики дрессуры для пингвинов. Вот, черт, такую ночь зажгли, так друг друга отделали, столько трахались, что до конца недели, наверное, не встанет, и что? Наверняка поехал в клуб, ну куда еще он мог рвануть, ну черт, ну вот ведь связался с чокнутым математиком, с психопатом, Господи, ну что за дурацкая привычка влюбляться в своих пациентов? Сначала Мериен, теперь Курт. Хотя, положа руку на сердце, то, что я испытывал к Курту, было болезнью, самой настоящей манией. И нечего было мании потакать.
Я нашел в себе силы встать, умыться, одеться. В доме было тихо, Тим где-то затерялся, наверное, на кухне, охранники, должно быть, уехали с Куртом, это было кстати, я никого не хотел видеть; я нашел в буфете бисквиты и вино, сожрал все подчистую и решил немного погулять, раз уж выглянуло редкое зимнее солнце и ветер стих. Одевшись потеплее, обмотавшись шерстяным шарфом, я распахнул входную дверь…
И столкнулся нос к носу с Куртом.
– Похоже, я едва успел, – сказал Мак-Феникс, силой заталкивая меня обратно в холл.
Выглядел он потрясающе: затянутый в мотоциклетную кожу, точно в доспехи, темные волосы, примятые шлемом, по плечам. В руке у Курта был впечатляющих размеров сверток, щеки раскраснелись от быстрой езды, и смотрел он странно, с такой смесью нежности, решимости и беспокойства, что я чуть не прослезился. Да если б я и собирался, как было от него уйти? Куда? Черт, полчаса назад казалось, что неделю думать о сексе не смогу, и вот, стоило увидеть его в этой проклятой черной коже, как внутри что-то сжалось, и от вожделения перехватило дыхание.