Это подействовало: оставив розы отогреваться без воды, мы осторожно покинули опасную территорию и наперегонки рванули к морю. Выглядело презабавно: ни он, ни я толком и ходить-то не могли, кривовато получалось, а тут побежали, как больные, как пингвины, черт возьми, получилось и правда похоже. – Курт, – кричал я на бегу, – ведь все пингвины – гомики, как они ходят, это же видеть надо, как они ходят! Мы ржали, сгибались от хохота, почти ползли, но остановились лишь у залива: у нас не было выбора, если Тим принимался кого-то распекать, доставалось всем попавшим в поле его зрения.
Спустившись по промерзшему склону к самой кромке воды, мы долго стояли на мокром песке, смотрели на притихшее море и улыбались солнечным бликам на синей воде. Я обнимал Курта за талию, он придерживал меня за плечо, и я думал, что могу так стоять до скончания дней, мне было хорошо и легко, а Курт, словно считав мое состояние, наклонился и поцеловал меня, нежно, чувственно, прикусывая губы. Потом мы долго выискивали местечко посуше, собирали по берегу ветки и сплетали ложе из пледов; пингвинье гнездо, как окрестил сооружение Мак-Феникс, вышло вполне уютным и удобным; мы сели плечом к плечу, распаковали сэндвичи, вскрыли вино и все смотрели на море, ели, пили и смотрели, изредка перебрасываясь словами.
– За что он их ругает?
– О, – фыркнул Мак-Феникс, – они меня проспали.
– В смысле?
– В прямом. Они решили, что после ночных баталий мы встанем не раньше полудня. И ты, Джеймс Патерсон, оправдал их прогнозы!
– А ты?
– Ну, я тоже проспал. Я встал в семь, в доме тишь, ты дрыхнешь. Я заскучал, взял мотоцикл и вперед. А эти уроды только через полчаса хватились.
– Тим у них начальник?
– Что-то вроде того.
– Почему они не все время тебя охраняют?
Курт задумался, потом пожал плечами:
– Так уж сложилось. Это сейчас я смирный, волей известных тебе обстоятельств, а раньше, если слежку замечал, охране морду бил. Сражался за свободу: протыкал колеса, крушил лобовые стекла кирпичами, по-разному развлекался. В Стоун-хаусе я готов терпеть только Тима. Ну, или он меня, я толком не разобрал.
– Как же ты у Дона отпросился, Курт?
– Просто сказал, что сегодня отдыхаю.
– Смешно. И что он на это ответил?
– Не знаю, – Мак-Феникс пожал плечом и лукаво улыбнулся. – Я сбежал раньше, чем Дон собрался с мыслями, он что-то кричал вслед, вроде «затрахал», в его голосе слышался укор, и я проникся, мне стало стыдно, представляешь, Патерсон, едва ли не впервые в жизни стыдно!
– И что же ты сделал? – я сжался в предвкушении ответа.
– Вернулся в Стоун-хаус. Дон прав: если я тебя не затрахал, не имею права показаться в клубе! А я ведь тебя не затрахал?
– Пока нет! – расхохотался я, утыкаясь лбом в его плечо. – Все отлыниваешь!
– Я сдерживаюсь из последних сил, – серьезно заверил лорд.
– Курт, устрой мне в заливе джакузи с подогревом!
– Прикольная заявка! И больше ничего не надо? Русалок с пивом и орешками?
– Курт, я бы в море залез, но вода холодная, нужно с этим что-нибудь сделать.
– Наглый ты, Джеймс Патерсон, и жадный, просто диву даюсь, какой жадный!
– Жаднее тебя?
– Это вряд ли. Но конкурент достойный!
– Я еще хотел спросить…
– Эк тебя разобрало сегодня! Ладно, спрашивай.
– Ты настоящий горец, Курт?
– Есть повод сомневаться?
– Если ты настоящий горец, у тебя должен быть килт!
– Джеймс Патерсон, тебе приспичило отыметь меня, точно девочку, в юбке и гольфиках?
– Что ты, милый, не кощунствуй, я мечтаю отыметь истинного горца в самом мужественном костюме на свете! И потом, он просто создан для подобных отношений, не находишь?
– Джеймс, он в принципе создан для быстрого секса, потрахался, повоевал, опять потрахался. Кстати, у тебя неплохие шотландские корни и килт тебе гарантирован.
– Проверял нашу совместимость, Мак-Феникс?
Мы пили вино из бутылки, курили, каждый раз сигарету на двоих, точно косяк с марихуаной, я устроил голову на коленях Курта и смотрел на море, а он рассеяно перебирал мои отросшие кудри.
– Опять загрустил?
– Нет, с чего ты взял? Просто вспоминаю.
– Что?
– Наше лето, милорд. Знакомство, купания, шахматы… Хорошо было, да?
– Да, Джеймс, хорошо.
– Ты не сердишься на меня?
– Есть за что?
– За полгода.
– Придурок! Я же сам виноват. Сам виноват, сам расплатился, редкий случай в моей биографии.
Это были необыкновенные, удивительные дни. Верный своей сложившейся привычке, я выделяю период в шесть недель, период, полный безграничного, самозабвенного, исступленного счастья. В эти дни мне казалось, что я победил, что свершилось, наконец: вот оно, ответное чувство, только руку протяни! Я протягивал руку, касался губ, и лицо Курта так ощутимо начинало светиться внутренним светом, словно мои прикосновения были контактом, замыкавшим цепь, я творил волшебство, я превращал мраморную статую в живого человека, умеющего любить.