Курт сам удивлялся своему состоянию, недоверчиво прислушивался к переменам, они его забавляли и пугали, у него был вид человека, влюбившегося впервые в жизни, соединившего, наконец, реальность и мир шизофренического бреда, – и не знавшего, что с этим делать. С другой стороны, анализируя происходящее в те дни, можно предположить, что его все-таки зацепил поставленный диагноз, испугала перспектива стать живым мыслящим трупом без тени сострадания к окружающим. И, хотя это была необходимая часть его сознания, хотя сила Стратега заключалась в умении обращать живых людей в составляющие уравнения, он испугался и постарался доказать себе и мне, что для него не все потеряно. Он стал нежен, заботлив, сдерживал свою агрессию, а если болезнь брала свое, разрешал мне расплачиваться той же монетой, и на его прекрасном теле осталось немало отметин, сделанных мной в приступе боли и неуправляемой жажды мщения, впрочем, собственная боль останавливала его вернее любых моих криков и просьб о пощаде. Я бы сказал даже, что собственная боль избавляла его от раскаяния, поскольку он расплачивался сразу, наличными, но нет, каждый раз он просил прощения и делал все, чтобы загладить вину.
При этом он не притворялся, не лгал; это было ниже его достоинства короля. Он никогда не прикидывался хорошим; порой мне казалось, что он прикидывается слишком плохим, но он был честен, и в этом мне его не упрекнуть; он ничего не обещал, ни разу, даже в пылу самого безумного секса не заговорил о любви, которой дать не мог, как ни стремился, напротив, он старался подготовить меня к грядущим испытаниям, как ни горько это признавать, он раз за разом меня предупреждал, а я не слушал, я был слишком счастлив в настоящем, чтобы всерьез задуматься о будущем. Но и он, он тоже был со мной счастлив, и влюбленность была, и нежность, и необыкновенная доверчивость, он был благодарен мне за передышку, за возможность почувствовать себя нормальным человеком, за иллюзию любви и семейного быта.
Он был моим, я взял его девственность, и он принадлежал мне, и отдавался с наслаждением, у меня в жизни не было такого потрясающего, такого разнообразного секса, ибо фантазия Мак-Феникса в этом деле не знала границ, и не было предела его изобретательности. К примеру, я никогда не играл в снукер в килте. Ни разу не фехтовал обнаженным, и греко-римская борьба предстала в истинном свете только с подачи милорда. А еще была математика. Та самая, которой я продолжал обучаться, теперь уже под извращенным руководством Курта.
Меня заводило до умопомрачения, когда он вспоминал в постели о нерешенном примере и принимался объяснять, чертя рукой на влажных простынях, проводя такие аналогии, делая такие сравнения, что сбивалось дыхание, и я признавал, что эта штука круче камасутры; подчиняясь ему, я представлял себя интегралом, вверху и внизу у меня были пределы, а он занимался моей функцией, обрабатывал и упрощал, и брал меня, доводя до помешательства, и твердил, что я первый, с кем он может так заниматься наукой. Я кричал, что люблю математику и всех математиков, это был мой легальный способ сказать ему о любви, и в этом был особенный, запретный кайф.
И, наконец, у меня были книжки с картинками, я изучал позы и вдохновенно выбирал варианты, а Курт ни разу не отказался попробовать.
Из первых двух недель полноценно вместе мы провели только уик-энды.
Уже на следующий день Курт был вынужден уехать в Лондон, оставив меня в Стоун-хаусе; его ждал разгневанный Дон, его ждал терпеливый, все понимающий Рэй Диксон, масса вопросов требовала присутствия лорда, блестящей работы его отточенного разума, но вечером, вернувшись на машине гробовщиков, он признавался в горячечном бреду, что это было нелегко, что он все время думал обо мне, хотел увидеть, просто хотел до безумия; и даже Донерти буркнул, что счастье не идет ему на пользу.
Я таял от подобных признаний; я прижимал его к себе, гладил потную спину и все шептал, что дико скучал, просто не знал, куда приткнуться, и тоже думал, да, все время думал, вспоминал, рвался в Лондон, я повторял, что он мой мальчик, мой пингвин; это была кошмарная зависимость, наркотик, меня ломало сильнее, чем в прошлый раз, я словно отравлен был его спермой, странный вирус проник в мое тело и подчинил его полностью, оно реагировало на любую мелочь, связанную с Куртом, и требовало все новых вливаний яда.