(Заметки на полях)
Мак-Феникс, по-видимому, ощущал то же привыкание, ту же зависимость, наркотический бред; я имел над ним слишком большую власть, сначала психологическую, а потом и телесную; и хотя его подчинение, его преклонение было добровольным, расплата за данный счет была неизбежна.
На следующий день я получил новый мобильный телефон. Телефон, запрограммированный исключительно на Мак-Феникса, телефон, имеющий весьма странный укороченный номер, принимавший сигналы в заколдованном пространстве Стоун-хауса. Этого оказалось мало, и мой старый телефон непостижимым образом заработал, неровно, рывками, связь была скверная, но она была! У меня появился собственный макбук с выделенным выходом в Интернет, настроенный на прямой контакт с клубом, и на закрытом сайте «Тристана» у меня был личный кабинет, где я мог принимать пациентов и решать их несложные проблемы.
Иными словами, у меня появилась мобильная связь с любимым человеком и возможность работать, не покидая Дорсет.
Жить стало немного легче.
Макбук мне настраивал Тим, поскольку Курт с утра смотался в клуб; у меня просто физически недоставало сил ложиться в три, просыпаться в пять и провожать его на работу. Как он обходился двумя часами сна в сутки, остается загадкой до сих пор, но я напрасно уговаривал его лечь спать пораньше, отдохнуть, выспаться, он открытым текстом посылал меня и заваливал на кровать, не слушая протестов, он был точно одержимый, маньяк; меня пугала зыбкая грань между добрым, заботливым, почти влюбленным человеком и холодным психопатом, подмигивавшим мне, прежде чем затушить о себя (о себя!) сигарету. Я знал, что у лорда завышен болевой порог, и он просто не чувствует этой чертовой разницы, не понимает, как его игры могут причинить кому-то реальную боль, в то время когда он лишь слегка скривит губы. В те минуты, когда мы не занимались сексом, я подробно рассказывал, я раскладывал по полочкам в его сознании эти нехитрые истины, нежно, ласково, как объясняют ребенку, почему нельзя мучить котят, швырять камнями в хромого щенка и стрелять из рогатки по белкам. И реакция была та же, детская: они живые? правда? вау! я больше никогда-никогда!
Со своей стороны Курт также терпеливо объяснял мне, что всегда так жил, почти без сна, что это привилось с детства, когда ночь стала источником кошмаров и сексуальных фантазий, и проще было не ложиться спать совсем, чем раз за разом испытывать такие муки.
– Не переживай, Джеймс, – уговаривал он. – Послушай, если вдруг я стану задыхаться в таком ритме, я его сменю и буду спать целыми сутками, и ты сможешь заботиться обо мне, приносить кофе в постель или что ты еще намерен со мной делать?
Я заставлял его спать в уик-энд, укладывал в постель, устраивался рядом, гладил, шептал, стимулировал нужные точки, помогавшие расслабиться, и он подчинялся, он засыпал, в неизменном пингвиньем ехидстве своем умоляя не насиловать его во сне, он не хочет пропускать ничего интересного.
Он взял за правило засыпать исключительно на моем плече. Длинные волосы щекотали мне грудь и шею, дыхание согревало ключицу, и это было такое блаженство – сжимать его в объятьях заботливым, защищающим жестом; я думал, что ему нужен защитник и заступник, и от внешнего мира, с детства не слишком доброго к нему, и от него самого, от того страшного внутреннего зверя, что рвался наружу в минуты гнева, пугая меня и заставляя недобрым словом поминать всех оборотней на свете.
Я просыпался к десяти, валялся полчаса в постели, вспоминая каждый миг ночи, проведенной с Куртом, слова, жесты, интонации, я смаковал все это как букет коллекционного вина и улыбался, и чуть не плакал от счастья, и грустил оттого, что нужно ждать до вечера. Потом командовал себе подъем, потому что не имел права раскисать и мечтательную идиотскую улыбку считал недозволенной роскошью. Я умывался, завтракал вместе с Тимом, выходил на прогулку в дальний сад за грядой. Звонил Курту, трепался с ним о всякой ерунде, старательно избегая сложных тем, вроде кто и как, и по кому скучает, кто кого хочет и каким способом: подобные фантазии ни к чему хорошему не приводили; потом я подключался к сети и погружался с головой в работу до тех пор, пока Тим за шкирку не вытаскивал меня пить чай.
В первую неделю случались, и довольно часто, приступы неизбежной хандры, когда я шел к морю и стоял над обрывом, глядя на беснующиеся волны. Я думал о Мериен, плакал о ней, мне становилось не по себе при мысли, что я принес ее в жертву своему зыбкому счастью, не добровольно, но так решили некие высшие силы, принявшие мой выбор, пощадившие Курта. Я не был мистиком, никогда не был, но последние события просто приводили меня к подобным выводам; и тогда я задумывался, правильно ли я выбрал, ведь долгие месяцы меня упорно сталкивали с этого бесперспективного пути.