– Мне нужен только ты, – перебил Мак-Феникс и подмигнул мне. – Ладно, я работать, иначе не то что Алиеска, Италия пролетит сапогом.
Я смотрел вслед уходящему Курту и думал, что это жестоко, зачем они дергают его, зачем соблазняют, зачем приучают убивать? Почему не могут оставить в покое, оставить его мне, ведь я так люблю, я помогу ему, успокою, заслоню от любой беды, Господи, отдай его мне, дозволь мне быть его светом среди окружающей тьмы, его спасением, его единственной любовью, Господи, чуда прошу в Рождество!
Ночевать я устроился в том самом кабинете, где получил по морде от Мак-Феникса. Охранник постелил мне на диване, снабдил подушкой, одноразовой зубной щеткой, полотенцем. Спал я скверно, ворочался на новом месте, поминутно вздрагивал, а на рассвете услышал сквозь дрему поворот ключа и почувствовал, как Курт ложится рядом, впритык на узком диване; тогда я сжал обнявшую меня руку и отрубился, как выключили.
На следующий день ни Донерти, ни Веллиртон в клубе не появились; Зануда был опытным бойцом, он понимал: не стоит искушать судьбу и мозолить глаза такому благодетелю, как Курт Мак-Феникс. И не потому, что передумает по подлости нрава. Просто потому, что ненароком, походя пристроит к решению задачи.
В газетах кратко сообщили об отъезде герцога за границу, на лечение. От алкоголизма, как доверительно дополнила желтая пресса. В вечернем выпуске «Таймс» появилось фото Донерти, едущего на какой-то конгресс в Японию.
И с этой минуты клуб стал стремительно пустеть.
Харли смотался в Шотландию; как объяснил Курт, у него там была масса родичей и несчастная любовь в придачу. Остальные отмечали Рождество с семьей, уезжали в свои поместья, в теплые страны, в Италию, во Францию: рождественские каникулы были делом святым, неприкосновенным, лишь большая игра вроде бриджа могла выдернуть адептов науки из состояния блаженной лени, да и то не всех. Теперь я понимал ответственность нашего дежурства: мы оставались на посту, чтобы вовремя забить тревогу и продержаться до прихода подкрепления.
– Ты не хочешь пригласить в Лондон Тима?
– Тим справляет Рождество в своей конторе, я там был пару раз, скука смертная!
– Он служит у тебя два года? – тотчас заинтересовался я.
Мак-Феникс досадливо поморщился и отвернулся. Я улыбнулся и прикусил губу.
За четыре часа до Рождества мы остались совсем одни, не считая дежурных слуг и охраны. В общей зале установили кадки с норвежскими елями, и я развлекался тем, что наряжал их золотыми шарами и заказанными в сети клетчатыми бантиками цветов дома Аргайл. Это был один из подарков Курту, и я улыбался, предвкушая эффект.
В десять вечера я подумал, что пора брать власть в свои руки и тащить пингвина из кабинета за уши: в силу его деспотизма мы рисковали остаться без ужина, ибо эту проблему он взял на себя, но забил. И потом, не собирался же он встретить полночь, до рези в глазах пялясь в монитор любимого макбука? Я допускал, что ему просто по фигу, но у меня отчего-то были совсем другие планы на первое совместное Рождество.
Я осторожно вошел в кабинет Мак-Феникса и позвал:
– Курт, пойдем!
Он стоял спиной ко мне, у доски, точной копии доски из квартиры профессора Норриса, видимо, привычного атрибута факультативных занятий, рука его была перепачкана мелом; на черном поле пересекали друг друга какие-то стрелочки; все вместе походило на план генерального сражения, все пути сходились к размытой фотографии, пришпиленной строго по центру. Я так и не узнал, а теперь и не узнаю никогда, кем был человек с фотографии; несомненно, важная персона, если им занимался Курт, но в чем он провинился перед Британией, я не понял и не рискнул спросить. Я просто подошел, обнял лорда, дыша ему в затылок, и снова позвал, лаская его грудь и живот:
– Пойдем, слышишь? Уже скоро…
Он перехватил мою руку, поднес к губам и покачал головой:
– Еще полчаса, Джеймс, я только добью вариант. Потерпи; если хочешь, посиди со мной, но не мешай. Иначе буду думать об этом все Рождество.
– Нет уж! – буркнул я. – В такую ночь ты будешь думать только обо мне. Причем тут этот лысый урод, скажи мне?
Курт тихонько рассмеялся и снова поцеловал мою руку.
Я послушно сел в кресло, стараясь для собственного спокойствия не заглядываться на доску, я взял журнал, отрыл в нем статью о рядах и полчаса пытался въехать, в чем тут фишка. Ряды, включая приснопамятный Фурье, после занятий высшей математикой с Куртом, носили чисто фрейдистский характер и ассоциировались с групповухой, где каждый последующий член был меньше предыдущего, сводясь к импотенту на выходе. Я просто видел воочию эти затухающие колебания и хихикал в кулак, на что автор статьи вряд ли рассчитывал.