Я оторвался от подарка и посмотрел в смеющиеся глаза довольного собой Мак-Феникса.
Следил, значит? – спросил я взглядом.
Не упускал из виду, – также молча ответил он. И подмигнул.
Он так старательно творил для меня рождественскую сказку, что сердце мое пылало и плавилось от этой расчетливой магии; все было продумано до мелочей, и стыки так искусно замазаны, замаскированы, что казалось, все идет от души, не от ума, само собой вершится волшебство; я смотрел на него сияющими глазами и видел, что он счастлив моим счастьем, моим восторгом, ему все удается, и эта ночь останется в памяти, что бы с нами ни случилось потом, какой бы болью и кровью мы не расстались.
(Заметки на полях)
Мы расстались болью и кровью, но эта ночь все равно со мной, она и Новый год на Алиеске, две драгоценности в копилке моей памяти, две упавшие с неба звезды, на которые я загадал желание, безумную мечту о любви, любви психопата, не способного на чувство. Я ненавижу его за эту иллюзию, которой поверил всем сердцем, ненавижу за то, что вознес меня на вершину ослепительного счастья, и как же низко я упал с этой вершины, надоевшая игрушка, разбившийся глупый пингвин, вообразивший, что может летать…
Я подарил ему Фрейда.
Не смейся, мой добрый читатель, я был искренне счастлив, отыскав в другой лавчонке у седого как лунь букиниста «Толкование сновидений» 1900 года на немецком, которым Курт владел в совершенстве; книга обошлась мне недешево, если верить хозяину лавки, томик входил в число первых двадцати экземпляров, но был без переплета и с многочисленными пометками на полях, что резко снижало заоблачную цену в глазах знатоков. Что до меня, то эти-то пометки и делали том уникальным, ругательные выпады безвестного психиатра, едва ли не матерно спорившего с Фрейдом и рисовавшим на него карикатуры, придавали изданию особую прелесть. Я отдал раритет в переплет, заказав дорогую кожу с блинтовым тиснением и медными оковками по углам, получилось солидно, весомо, хорошая добротная стилизация; я провел немало занятных минут, пытаясь со словарем перевести виртуозную брань коллеги по профессии, а теперь надеялся, что Курт, вполне искренне заинтересовавшийся психологией, оценит мое подношение.
Он принял книгу с веселым недоумением, с каким часто принимал мои подарки, точно радовался знаку, но не знал, что с ним делать, прочел дарственную надпись, которой я побаловал пингвина, пролистал пару глав и внезапно замер, с отвисшей челюстью читая благородный мат прошлого века. Потом принялся истерически ржать, сквозь смех переводить вслух, отчего я тоже стал смеяться, все-таки мой бездарный коллега не стеснялся в выражении праведного гнева, и через пять минут мы сидели, склонившись над книгой, и тихонько подвывали от восторга, Курт переводил то Фрейда, то оппонента, и вдоволь начитавшись смелых текстов, мы принялись воплощать в жизнь свои подавленные сексуальные стремления.
Потом Курт предложил погулять. С улицы все еще доносились радостные крики, взрывы фейерверков, песни, шум, Лондон отказывался затихать, а легкий пушистый снег, поваливший вдруг из нависших туч, усилил ощущение сказки, заставив многих горожан выйти на улицу и петь рождественские гимны.
Собрались и мы. Пешком прошлись по Пиккадилли, среди огней и веселья, заглянули в кафе «Рояль», вспоминая свой первый совместный ужин, дошли до Трафальгарской площади, оттуда двинулись к реке, к Парламенту.
Снег падал медленными крупными хлопьями, зависавшими в свете ночных фонарей; мы ловили снежинки губами, запрокинув головы, и сцеловывали их с волос, со щек, мы никуда не торопились, мы слушали ликующий город и медленно, как снег, шагали по набережной, держась за руки. У нас впереди была вся ночь, рождественская ночь, а дальше, руку протянуть, – ночь новогодняя, за которой ждала нас целая жизнь, и эту жизнь можно и нужно было пройти также, не торопясь, рука в руке.