– Как хорошо, – прошептал Мак-Феникс. – Я здесь пятый год, но такой красоты еще не видел. Салют в твою честь, Джеймс Патерсон, как же мне хотелось тебе это показать!
Я нашел в себе силы отвернуться от сияния и поцеловать его в губы.
Эта новогодняя ночь под сполохами во все небо, наша новогодняя ночь с робким навязчивым рефреном: как встретишь Новый год… С кем его встретишь…
Как мне удержаться возле тебя, как удержать, остаться нужным, как понять тебя, Курт Мак-Феникс, со всеми твоими принципами, со всей твоей беспринципностью, со всей изломанной моралью. Наследство мое непростое, мальчик мой обиженный, оскорбленный, что мне сделать, как вывернуться самому, чтобы провести с тобой целый год? Целую жизнь? Я так люблю тебя, но молчу о любви, я не смею, ты мне запретил, и ты должен сам ее увидеть, прочувствовать, ты должен пожелать ее настолько, чтобы каждое утро начинать со слов: «Скажи мне, что любишь, Джеймс, ну пожалуйста!»
Люби меня, Курт Мак-Феникс, люби также страстно, неистово, как делаешь все остальное, люби же меня, как живешь, с полной отдачей, до конца, до предела, до смерти! Господи, не имею иного желания, как не имел в Рождество, любви его прошу, такая малость, Господи, он нужен мне как воздух, как молитва, засыпать, перебирая его волосы и просыпаться рядом, открывать глаза и видеть его счастливую улыбку, и слышать признания в любви, и отвечать на них, и таять от нежности.
Разве эти горы, это сияние – не катарсис для чуткой к прекрасному души? Сколько миль, сколько стран нужно будет пройти, какую провести операцию, чтобы вынуть коварный осколок зеркала, разбитого его мачехой?
Мы не дарили подарков в новогоднюю ночь. Мы были друг для друга лучшим подарком, под этими звездами, пришедшими на смену сиянию, у подножия суровых гор мы отдавались и принимали, и брали, и делили блаженство поровну. И отключились под утро, утомленные до тошноты, не в силах не то что встать и принять душ, не то, что подбросить поленьев в камин, объятья разлепить не в состоянии!
Моя короткая новогодняя ночь…
Мне по душе ленивый режим Алиески, вполне подходит затраханному пингвину вроде меня. Я готов пожать хозяину руку, соглашаясь горячо с основным постулатом: кататься нужно вечером, под озаренным пожарами небом; здесь до одиннадцати утра бессмысленно ломиться на подъемник; все еще спят, утомленные полуночной сказкой.
Все, кроме Курта Мак-Феникса.
Даже в такое утро он не смог остаться рядом со мной в постели. Моими, как обычно, были только ночи. Днем вступали в силу иные соглашения и обретали привлекательность совсем иные удовольствия.
Отчаявшись выучить меня самостоятельно, Курт не сдался и нанял мне инструктора. «Воспитателя для недоделанных пингвинов», по его выражению, он выбирал долго и тщательно, и результат превзошел все мои ожидания. Я, конечно, не надеялся, что он подыщет мне плечистого парня с белозубой улыбкой, но то, что нанятая им девица оказалась полной и веснушчатой, с жиденькими волосенками, собранными в конский хвост, привело меня в ярость. Не то чтобы я собирался гульнуть от него с сексапильной блондинкой, но, черт возьми, это было уже чересчур!
– Не смотри на внешность, пингвин похотливый, я хочу, чтоб ты учился, а не членом работал. Бренда – мастер, каких поискать.
Что ж, он, как обычно, не соврал, и Бренда (О, просто Бренда, мистер Патерсон, это одно из немногих доступных мне удовольствий, быть «просто Брендой»!) оказалась мастером экстра-класса, из-за внешности не слишком популярным и обладающим щадящим расписанием. Наш контракт был для нее спасением, новогодним чудом, в ее жизни не было иных интересов, кроме горных лыж, и с романтическими иллюзиями она рассталась давно. Мы быстро нашли общий язык, и к концу первого дня я вдруг понял, что кошмарные красные трассы уже не вызывают нервной дрожи, напротив, мне стало любопытно испытать себя в более жестких условиях.