– У меня есть желание, Курт!
– Да, Джеймс, я чувствую. Не отвлекайся.
– Черт, сволочь, дай сказать!
– Дам. Хочешь?
Голова у меня кружилась, комната плыла перед глазами и мысли не желали складываться в слова, зато до смерти хотелось дернуть молнию и засадить придурку по самые гланды, чтоб заткнулся! Я справился с собой и одолел следующую сакраментальную фразу:
– Я хочу заняться сексом…
Курт фыркнул и посмотрел на меня с интересом:
– Это обнадеживает, Патерсон, что еще?
– В не совсем обычном месте.
– Еще интереснее. Скажешь, в каком?
Я сказал.
Мак-Феникс побледнел, как смерть, и поднялся, хмуря брови. Так, словно не стоял только что на коленях, грозясь сожрать мой член вместе с джинсами. Если я хоть что-то понимал в его реакциях, он был в бешенстве.
– Зачем это тебе, Джеймс Патерсон? – в голосе его снова был лед, колкий, убийственный, мне показалось на миг, что с гор пошла лавина и меня завалило снегом. – Психологический этюд? Лечить меня вздумал? Все это время лечил, не так ли?
Я не ждал такой реакции, я не был к ней готов просто потому, что… Да, черт возьми, я был его врачом, его психиатром, и даже перестав быть таковым, я его лечил, и всех это устраивало, откуда взялись вдруг претензии, брызнули гноем, точно прорвался нарыв? Я не знал, что противопоставить этой холодной ярости обиженного мальчишки, которого волокут в ненавистный угол после истерики, я не знал, как сейчас успокоить подозрение, что он лишь мой пациент, что он подследственный, и это все, что мне от него нужно…
Или знал?
Ведь это был мой возлюбленный, мой обиженный мальчишка, и пять минут назад все было хорошо, да думай же ты, Патерсон, не хлопай испуганно глазами, говори, все, что хочешь, говори правду, в конце концов!
Правду!
Легко сказать! Вернее, подумать легко, а сказать совсем непросто, сколько раз уже пытался, но даже в самом яростном, беспамятном сексе не мог забыться настолько, чтобы вытолкнуть из себя правду. Три коротеньких, простеньких слова, после которых, как я подозревал, наступала темнота. Темнота без будущего, бездна. Сплошные проблемы, которые ни к чему.
Не вздумай в меня влюбиться, Патерсон, проблемы нам ни к чему. А влюбишься, – хорошенько подумай, прежде чем признаваться.
Лорд ждал, скрестив руки на груди, и ситуация все больше накалялась.
Тогда я опомнился, подошел к нему и положил горячие ладони на плечи:
– Ты что, Курт? Успокойся, зачем так? Если тебе неприятно, мы никуда не пойдем, не бойся…
Мак-Феникс тотчас взбрыкнул и дернул гривой:
– Я не боюсь, мой милый доктор, я спрашиваю: как часто ты намерен прописывать мне постельный режим? Это ведь твоя цель, не так ли, ты за этим сюда приперся? Прогибался под меня, позволяя бесчинствовать? Стоило так унижаться и лицемерить ради секса с психопатом у истоков болезни?! И только попробуй мне солгать, доктор Патерсон! Ну!
– Стоило, – теперь и я был бледен как смерть, чуть губы себе не кусал. – Да, и я не лицемерил. Я хотел поехать с тобой. Ради тебя. И вот этого шанса. Я должен был попытаться, прости.
Я отпустил его и забился в кресло, чувствуя себя изломанным и брошенным в грязь. Внезапно нервы мои сдали, я закрыл лицо руками и сидел так, вряд ли долго, но как показалось – вечность, пока не почувствовал, как сильные руки отводят мои ладони, и сухие губы касаются моих затвердевших скул.
– Шанса на что, пингвин?
От «пингвина» я окончательно расклеился и потерял контроль; уткнувшись Курту в плечо, я обессилено прошептал:
– Хотя бы попытаться, так нужно, как воздух, как жаль, что ты не понимаешь… Хотя бы попробовать стать твоей Марией… Марией Стюарт…
Больше я не мог говорить, признания душили меня, но давнее предостережение оказалось как внушение, как табу индейских вождей, я опять не мог выдавить ни слова о своей безоглядной любви.
– У тебя ничего не получится, – ровно подытожил мое признание Курт.
– Я знаю… знаю…
– Ты забываешь, что я Стюарт. И если хочешь воплотить мой бред в реальность, Марией буду я.
Я смотрел на него несчастным взглядом, я был бледен и дрожал, не в состоянии понять, что происходит. Курт это видел, кратким рывком он раздвинул мне ноги и встал на колени, почти упираясь в промежность; он взял мою руку и положил себе на бедро, это помогло: я тотчас заставил его встать плотнее и застонал, сжав его ягодицы.
– Секс – не панацея, – прошептал Мак-Феникс в мои приоткрытые губы. – Не злоупотребляй.
– Секс с тобой – наркотик, – искренне ответил я, едва касаясь губами его губ. – Курт, я просто не могу остановиться… изобрети для меня «Феникс», введи мне его внутримышечно!