– Пошляк! – успел выдохнуть он за миг до поцелуя, и я опрокинул его на ковер.
Я не рискнул настаивать на своей безумной идее, но Курт решил иначе; он извернулся, прижал меня к полу и прямо спросил:
– Ты передумал? Или все-таки потерпим пять минут?
Глупо было спрашивать, о чем он, согласен ли он; глупо было сомневаться, так уже случалось не раз: Курт выслушивал мою просьбу, пытался понять причины и выполнял, даже если я успевал забыть и передумать. Поэтому я справился с волнением и кивнул:
– Идем! Пожалуйста, Курт, мне, правда, очень нужно!
– Давай. Только возьмем с собой кое-что.
Мы разлепили объятья, распутав руки и ноги, Мак-Феникс подскочил, скрылся в спальне, чертыхнулся, задев ногой об угол кровати, вернулся, держа в руках флакон с гелем и почему-то меховое покрывало.
– Там по-прежнему грязно и пыльно? – с подозрением спросил я, наспех приводя себя в порядок.
– Там музей, – тихо ответил Курт. – Ты когда-нибудь трахался в музее, Патерсон?
– Чей музей? – удивился и ужаснулся я; в моем подсознании эта комната была связана лишь с кошмарным эпизодом в биографии Мак-Феникса.
– Ее, придурок! – фыркнул Курт. – Марии! Джеймс, ты сегодня невменяем, что с тобой, родной? Когда отец заключил договор с Нацтрестом, оттуда прислали специалистов, осмотревших все помещения. Нежилое крыло представляло историческую ценность, а уж комната Марии Стюарт была вне конкуренции. Теперь туда водят туристов.
– Переживем. Ну что, пошли?
В коридоре Курт Мак-Феникс два раза негромко стукнул в соседнюю дверь. Через минуту она распахнулась и на пороге нарисовался Питерс, в подштанниках и наспех накинутой рубашке.
– Тим, мы идем на экскурсию. Гордона к нам в комнату, сам иди с нами.
Охранник кивнул и скрылся; через минуту из дверей его комнаты вышел встрепанный Гордон, а следом за ним – Питерс, невозмутимо заперший дверь.
– Упс… – сказал на это Курт. – Мы сильно помешали?
Тим беззаботно отмахнулся и пожал плечами.
– Говоришь, натурал? – ядовито заинтересовался я.
– Подумаешь, отсосали человеку! – буркнул Курт, возглавляя нашу процессию.
Мы шли какими-то узкими коридорами и переходами, в оставленной нами гостиной Тим прихватил пяток поленьев для камина, и я был ему благодарен: сам я не подумал, что в нежилых помещениях замка сейчас зверский холод!
Я не знал, что надеялся увидеть, никогда не пытался облечь свои ожидания в какой-то определенный зрительный образ, смутно рисовались только пыль и паутина, упомянутые Мак-Фениксом, и еще я откуда-то знал, что там были стулья и кровать. Где-то же занималась любовью герцогиня!
Когда Тим зажег свет и занялся камином, я, стуча зубами, с любопытством огляделся. Но от заброшенной комнаты, где нашли избитого до полусмерти мальчишку, мало что осталось. Все было чистое, отреставрированное, заново выкрашенное и позолоченное, вполне приличная, просторная спальня, роскошно обставленная, призванная поражать воображение туристов. Табличка у кровати с балдахином гласила, что здесь с такого-то по такой-то период жила Мария Стюарт, давалась неизменная историческая справка, портрет прекрасной королевы, павшей жертвой интриг и собственных страстей. Курт подошел, обнял меня сзади и привычно положил подбородок на плечо:
– Смотри, Джеймс, вон в том углу меня нашли.
Его слегка трясло, но не от холода, я это чувствовал и гладил его руку, и шептал нежный бред; воспоминание до сих пор было болезненным, стыд, уязвленная гордость душили его, требовали кровавого отмщения, но я пытался смягчить его боль своими поцелуями.
– Ну что ты, хороший мой, что ты… Все в прошлом, забудь, прости… Иди ко мне!
Тим справился с камином, – в ведре обнаружился запас угля, – и стало гораздо теплее; застелив роскошную кровать покрывалом, нагретым у огня, охранник дружески подмигнул нам и вышел в коридор. Курт швырнул ему вслед меховую накидку с кресла и замер у огня, ссутулив плечи.
Ему было тяжело. Очень. Так ощутимо, что я, до того вновь занятый своими проблемами, понял: добровольно он сюда не вошел бы под страхом расстрела. Я поднял его безвольную кисть и, кратко прижавшись губами, положил себе на талию; я взял в ладони его усталое, разом осунувшееся лицо и всмотрелся в его глаза, как в зеркало, ловя в них отблеск чувства, о котором мечтал. Но в убийственной стали этих холодных глаз отражалась лишь давняя обида и отголоски детской бессильной ярости, ищущей выхода до сих пор.
Когда я поцеловал его, губы Курта были сухи, но холодны, он не мог справиться с собой, и я испугался, что совершил ошибку, что ничего не выйдет, станет только хуже. Мак-Феникс уловил мой страх и сделал попытку улыбнуться: