– Ну, ну, тише, что ты?
Сильные тонкие пальцы прошлись по моей спине, по вздрагивающим лопаткам, взъерошили волосы. Сухие теплые губы коснулись моего виска, потом шеи, я осмелел и поднял голову. Курт смотрел серьезно, без улыбки, но и без гнева, немного недоверчиво, но, похоже, никаких глобальных перемен в отношениях не намечалось. По крайней мере, здесь и сейчас.
– Ты не сердишься?
– За любовь? Глупый, если это правда, я благодарен. Но… прости, я не слишком тебе верю.
– Почему? Я бы не спал с тобой, если б не любил.
– Давай оставим эту тему, Джеймс. Пока оставим, пожалуйста, мне нужно подумать! – поспешно добавил он, видя, как мрачнеет мое лицо. – Нет, никуда я тебя не отпущу, и не пробуй вырваться. Все, лежи спокойно, все хорошо, просто… Ну, просто у меня не сходится одно уравнение, я не вижу решения, дай мне время.
– Я опять все сделал не вовремя? – меня слегка отпустило, и я потянулся поцеловать его в щеку.
– Еще как, – вздохнул он, перехватывая мои губы своими, целуя меня со всей отпущенной ему нежностью, и у меня точно камень с души упал.
Сказал! Я все-таки сказал это, я ему признался, пусть не любит, пусть поступает, как хочет, но я признался, это было такое счастье, такое облегчение – сказать вслух то, что разрывало меня уже несколько месяцев, и он не сердился, пусть не поверил, параноик чертов, но выслушал, не прогнал, пусть теперь думает, прикидывает варианты, слова сказаны, и я его люблю!
Я оторвался от его губ и рассмеялся от облегчения.
– Что с тобой? – рассмеялся и Мак-Феникс.
– Я так давно хотел признаться! И в Рождество, и на Аляске… И почему-то все не мог, а тут сорвался. Тебе придется еще раз услышать: я тебя люблю, Мак-Феникс!
Он снова поцеловал меня, потом спросил с укором:
– Не можешь заткнуться, да? Прорвало пингвина?
– Не то слово!
– Ладно. Тогда спрошу: как насчет Мериен Страйт? Которую любишь и не променяешь на такого говнюка, как я? Это было после «Александры», Джеймс, я, знаешь ли, злопамятная тварь.
– Вот это сложно объяснить, – вздохнул я. – Я сорвался и со злости наговорил ерунды, я все тебе наврал, мне и Мери потом по шее надавала. Ей-то я сразу сказал, что люблю тебя.
– Вот ведь придурок! – выругался в сердцах Курт, но я видел, что он не в состоянии злиться. – Ты такой любвеобильный, Патерсон, что можешь любить двоих?
– Видимо, так, – освоившись с ситуацией, я расслабился настолько, что принялся его ласкать, с наслаждением проводя ладонью вдоль тела, и мне дико нравилось, что он теперь знает, сколько любви было в каждом моем жесте. – Не хмурься, все проще. Помнишь, я тебе рассказывал про сестру? Ну, Мери, помнишь? Мериен Страйт на нее похожа, я знаю, звучит глупо, но она напоминала мне погибшую сестренку, и за это я ее любил.
Он снова помолчал, но реагировал на мои ласки, вольно или невольно, впрочем, с пениса мою руку убрал, посмотрел не без яду:
– Джеймс, может, вместе сходим к профессору Диксону? Мне до твоих комплексов далеко, я сестер не трахаю!
– Зато у тебя братик, готовый на все! – устав оправдываться, ляпнул я. – О, Габриель!
– Заткнись, ты же видишь, он болен. Да и речь сейчас не о нем.
– О моей любви к тебе? А помнишь, как Бренда меня спалила? На Алиеске? Она же видела, все видели, один ты не замечал, почему ты этого не замечал, Мак-Феникс? Я каждую ночь тебе шептал, что люблю, только тебя, единственного на свете, почему ты боялся услышать, боялся разглядеть? Обжегся один раз и сдался?
– Я помню, как Бренда сказала, что ты меня любишь, и ждал, правда, ждал, что ты скажешь сам, и все повторял про себя ее дурацкие слова, а потом прочел твое письмо, сразу после Алиески, и это было хуже, чем с Мериен Страйт, ты же нокаутировал меня, Джеймс!
– Вот не учили тебя в детстве, что нельзя читать чужие письма, да, любовь моя? Моим объятьям, моим губам не поверил, а в придуманную ситуацию – как в заповеди Господни!
– Ты нелогичнее Харли, придурок, как тебе поверить? Ладно, оставим. Скажи еще раз!
– Любимый! Счастье мое, любовь моя, свет мой единственный!
– Еще!
– Я люблю тебя, Курт Мак-Феникс, ты лучшее, что было и будет в моей жизни, ты придурочный пингвин, но я тебя люблю!
– Джеймс!
Он откинул в сторону покрывало, опрокинул меня на лопатки и принялся целовать, как одержимый, все мое тело, шею, руки, сведенный судорогой живот и член, напряженный, пульсирующий от притока крови, кожу бедер; он словно сожрать меня хотел целиком, вместе с моей любовью, а она выплескивалась из меня потоком бессвязных признаний, бесстыдных просьб, и Курт поплыл, окончательно свихнувшись, он вставил мне без всякой подготовки, без презерватива и смазки, о которой редко забывал. Я глухо вскрикнул и обхватил его ногами, впуская глубже, до предела, я ощущал его всей кожей, так, словно сливался с ним, словно внутри меня происходил процесс диффузии, и наша плоть становилась общей, мы делались единым целым, грозным многоруким, многоногим божеством. Мы взорвались одновременно, и я почувствовал в себе его семя, внутри меня пульсировал его содрогающийся член, и это было как ожог, как удар молнии, я впился в его спину ногтями и извивался, изгибался, невольно насаживался плотнее, чтобы продлить, чтобы впитать, чтобы оставить его в себе навеки…