– Любимый! – тихо, одними губами простонал я, разжимая пальцы с окровавленными ногтями.
Он вышел из меня и упал рядом без сил. Я сумел приподняться на предплечье, голова моя кружилась, тело сотрясала дрожь, но я сосредоточился на Курте и едва не расплакался от облегчения: таким ясным и удовлетворенным, таким счастливым было его лицо. Таким свободным от прошлого.
Мак-Феникс приоткрыл глаза и прошептал:
– Скажи еще!
Опомнились мы через три часа, одуревшие друг от друга, пьяные от счастья, мы едва двигались и, наверное, наплевав на все, уснули бы в фамильном музее, но мысль о Тиме вывела меня из транса:
– Курт, там Тим, наверное, окоченел, сторожа наши игры!
Мак-Феникс хмыкнул:
– Думаю, Гордон позаботился о его комфорте. Твой лакей питает искреннюю слабость к Тиму.
– А Питерс – гордый натурал, но Гордону дает по блату отсосать! Или сам сосет?
– Не ерничай, у каждого свои заморочки. Имеет право человек на комплексы?
– Какие комплексы у Тима?!
– Наверное, смешные, если разобраться. Самураю нужен мальчик, так прописано в Бусидо, а Питерс мальчика не хочет, и значит, извращенец. Что ты смеешься, дуралей? Он над собой работает, старается, стремится к совершенству!
– Мак-Феникс, в твоем окружении все извращенцы?
– Включая тебя, – легко согласился милорд. – Впрочем, ты еще не видел Анну. Как ты, пингвин, идти сможешь?
– Я сейчас, наверное, летать смогу, хоть и пингвин. Пора перебираться?
– Пора. Попробуем поспать. Надеюсь, верный Мак-Ботт еще держит ванну согретой.
– Мак-Феникс, ты садист, но я тебя обожаю! Неужели у нас будет теплая ванна? Ты потрешь мне спинку, Мак-Феникс?
– Я потру тебе все, что хочешь!
Мы растолкали спящего под дверью на матрасе, под пуховым одеялом Питерса, и он, зевая, поплелся с нами. Потом в гостиной мы разбудили Гордона, и он, бурча под нос, отправился прибираться в музее. Мак-Ботт, как истый камердинер, не позволил себе уснуть без дозволения милорда и действительно держал ванну в состоянии полной готовности, с беспощадной щедростью расходуя воду, и блаженное тепло, в которое мы забрались с милордом на пару, было наградой за тяжкие труды.
Впрочем, наградой мне было лицо Курта, умиротворенное, живое. Теплое. И сталь в его глазах сменилась мягким серебром, оно светилось изнутри, сверкало драгоценной искрой, и я не чувствовал льдинки в сердце, какая льдинка! Я клал ему руку на грудь, и сердце лорда колотилось как сумасшедшее. И все потому, что я его любил.
Отмывшись, я почувствовал себя бодрее, и почти сразу пришел зверский голод, такой, что я с беспокойством спросил Мак-Феникса, где в этом замке можно пожрать.
– В малой гостиной обычно оставляли бисквиты и шерри, – неуверенно сказал Мак-Феникс, отжимая свою роскошную гриву. – Это на нашем этаже, налево по коридору. Но лучше дождись Гордона, носиться с фонарем по замку я не буду.
Я оставил его сушить волосы в теплой ванне, а сам, закутавшись в плед, уселся ждать лакея. Но то ли тот закопался в музее, уничтожая следы нашей оргии, то ли уже совершенствовал Питерса, а может, просто мой голод растянул ожидание до бесконечности, – в общем, я не выдержал и отправился на поиски съестного.
Малую гостиную, как ни странно, я нашел сразу, следуя инструкциям Курта. Там горел камин, к нему жались уютные кресла, и на столике между ними стоял графинчик в окружении пирожных. Вся эта идиллия была пределом моих мечтаний; боюсь, я действительно расслабился, я вновь увлекся собственными планами и совсем забыл, где нахожусь. Приманка оказалась столь заманчива, что я не сразу оценил, с каким старанием составлен натюрморт.
Лишь плюхнувшись в кресло и запихав в рот половину пирожного, я с ужасом заметил в соседнем кресле Альберта.
Длинные темные волосы по плечам, светлая кожа. Улыбка, точно предсмертная судорога. И глаза, как два сапфировых ритуальных ножа.
«Бисквиты отравлены!» – отчетливо подумал я, но справился, не выплюнул, кое-как проглотил, понадеявшись на изобретательность Курта.