(Заметки на полях)
Что изменилось бы в моей жизни, если б я тогда уехал из замка?
Изменилось ли хоть что-нибудь, свернул бы я с пути, по которому брел так послушно?
Может быть, да.
А может, и нет.
Что толку гадать? Я не мог уехать. Я обещал Слайту.
Да, Курт, извечное «Я и Слайт». Не ты один держишь слово.
***
К ужину приехал Роберт, но я не успел перекинуться с ним и парой слов: вниманием художника, одетого вполне прилично, с классической стрижкой и без привычной серьги в ухе, всецело завладел Альберт, мечтая показать свои новые работы (ибо мальчик делал вид, что изучает живопись). Виновник торжества вновь покинул гостей; и думаю, я знал, что за картины он показывал Робу, весьма снисходительному к выбору композиции.
Я устроился рядом с Тимом, безропотно перенес вещи, застелил свежим бельем узкую койку. Питерс не возражал против соседства, чего нельзя было сказать о Гордоне: помогавший мне лакей слишком явно рассчитывал на иное времяпрепровождение, на совершенствование возлюбленного своего товарища по самурайским играм.
Наблюдая за Гордоном, я подумал, что сам бы так не смог. Быть рядом с человеком, которого искренне любишь, не надеясь не то что на ответное чувство, на ответное желание, банальный физиологический стояк в твою честь, – слишком тяжело психологически, обычно проще бывает плюнуть на все, уехать, скрыться и постараться начать все с начала. А Гордон держался молодцом и боролся как мог. Я вспомнил, что кое-что задолжал лакею и охраннику, а потому сложил газету, покинул кресло в общей гостиной и сообщил, что намерен немного прогуляться перед сном по территории замка, очень осторожно, не влезая в драки и не нарываясь на неприятности, и это «немного» продлится часа полтора. Гордон благодарно улыбнулся, и я подумал, что обязательно воспользуюсь оказией и поговорю с Питерсом о природе его отчаянной гетеросексуальности.
Уходя, я не сдержался и украдкой глянул в зеркало, висевшее у двери. Гордон был парень не промах и времени даром терять не хотел: он уже пристроился на подлокотник кресла Тима, и рука его, расправившись с парой верхних пуговиц, ласкала шею и грудь Питерса, а Тим чинно, покорно сидел в кресле и тоскливо прислушивался к ощущениям.
Все это было грустно и одновременно смешно.
Я вышел во внутренний двор замка, выкурил пару сигарет, потом от нечего делать поднялся на крепостную стену. Нужно было как-то убивать обещанные полтора часа, с моря дул промозглый стылый ветер, я ежился, страдал, курил и думал, думал, вспоминая прошлую ночь, обезумевшего Курта, жадно требовавшего моих признаний, его ласки, я вспоминал Аляску и Новый год под сполохами северного сияния, и Рождество, и единственное свое желание в Рождество, в ночь, полную светлого волшебства и тайны.
Я люблю тебя, Курт! Пожалуйста, Курт, мы ведь вместе? Мы еще вместе, правда? Я потерплю, я готов начать с начала, я чертов пингвин, но я тебя люблю, и мы ведь еще вместе?!
Я стоял, кое-как укрываясь за зубчатой стеной, кутался в шарф, стараясь отогреть руки, смотрел на озеро, на горы и запрещал себе падать духом. Я не хотел, не собирался сдаваться, но когда поймал себя на мысли, что стою тут и жду Мак-Феникса, его тепла, его объятий, его тихой заботливой ругани, едва не расплакался оттого, что уже окоченел, а его все нет. Я могу сдохнуть, могу слечь в больницу с переломами или воспалением, а он продолжит свои светские танцы, он позволит искалечить меня, лишь бы произвести впечатление на родичей.
Признав справедливым данный вывод, я сделал все, чтоб хорошенько разозлиться и перестать страдать о непотерянном пока счастье. Ведь Курт всегда был таким, даже теперь, сделав пару солидных шагов мне навстречу, он оставался холодной мстительной тварью, предпочитал следовать логике, трезвому расчету, а не чувству.
Взглянув на часы, я обрадовался, что время моей прогулки на исходе, и можно идти в замок, в тепло, к камину и бренди.
В замке, поразмыслив, я решил подождать еще немного, не врываться в самый ответственный, может, момент и рискнул немного покурить в пресловутой малой гостиной, где попал вчера под перекрестный огонь любимых родичей Мак-Феникса. Я тщательно осмотрел помещение, прежде чем устроиться у приветливо мигавшего мне камина, но, слава Богу, никого не было, никто не подстерегал меня за занавеской, и можно было минут на пять расслабиться и отогреться. Когда зубы перестали выстукивать замысловатую дробь, я закурил бессчетную за этот вечер сигарету и посмотрел на дело с другой стороны.