В конце концов, с какой стати я расклеился? Какого черта развел сырость и ударился в депрессию?
Обозвали тебя чертовым пингвином, Джеймс Патерсон? Так чертов пингвин ты и есть! Упрямый и бестолковый.
Не ты ли ставишь его под удар, милейший доктор, не ты ли усложняешь ситуацию, накаляешь обстановку до предела, подставляясь, соблазняя Анну пробовать снова и снова? Не ты ли являешься той самой «ахиллесовой пятой» Мак-Феникса, в которую летят все стрелы? Он уязвим, Джеймс Патерсон, он уязвим тобой, он вынужден закрываться, защищаться, бить там, где предпочел бы отступить, его же дразнят тобой, его побуждают к действиям, чуть ли не за руку ведут к ошибке, к роковой оплошности, к срыву, и ты работаешь приманкой! Ты – его капкан, его ловушка, Джеймс, он этого не понимает, но рвется на волю, туда, где сможет драться, где сможет рыкнуть на облепивших его шакалов.
Твоя любовь делает его слабым, какая банальная, какая печальная истина! Но это оттого, что он дорожит твоей любовью.
Он не пришел к тебе на помощь? Да, не пришел. Он знал, что рядом Гордон. Он верил, что успеет Тим. Но главное, он верил в тебя, Джеймс Патерсон, в то, что ты справишься, он знал это, до крови вонзая ногти в ладони, следя из узкого окна за ходом боя. Ты был рыцарем, Патерсон, ты представлял короля на ристалище, и пред его очами, с его благословением на челе ты не мог проиграть! Не вмешайся Гордон, не подоспей Тим, все равно ты должен был победить, твое копье, украшенное вымпелом Бьорка…
Тут я сбился, наконец, с патетики и захихикал, представив себе, как дерусь своим… хм… копьем, украшенным вымпелом и прочими, связанными исключительно с Бьорком, атрибутами.
Однако замок располагал к возвышенным мыслям и образам средневековья, а потому я додумал сюжет о рыцаре Джеймсе, победителе турнира, тотчас после битвы склонившем колени пред государем и получившем награду из монарших рук:
– Мальчик мой! Ты молодец, ты настоящее сокровище!
Такие дары нужно ценить, Джеймс Патерсон. Такие дары простым смертным даются нечасто.
Восторг короля.
И испуг короля.
В том, что Курт был напуган, я не сомневался. Он лучше знал своих проклятых родственников, да черт побери, я ведь и сам слышал от Анны, что она причастна к покушению на Курта, к подстроенной на шоссе аварии! И моя нелепая битва была делом ее прекрасных рук!
Психопатка на сорок баллов.
Да, Курт, ты знал, о чем говорил, как всегда, ты был прав: эта женщина уже перешагнула рубеж и была смертельно опасна, как гюрза, и ты не сомневался в том, что она снова ужалит, точнее, больнее, что она вновь атакует в слабое место. В меня.
«Уезжай, Джеймс!»
Да, Курт. Хорошо, я понял.
К дьяволу Слайта и мои обещания, к нему же дурную мою гордость. Я не буду усложнять ситуацию, нет, любовь моя, не буду тебя подставлять. Когда ты боишься, – страшно всем окружающим, ты начинаешь срываться и делать глупости, Анна способна кого угодно довести до точки кипения, что уж говорить о тебе! Особенно теперь, когда она нашла больное место, открытую рану, и будет бить по ней снова и снова, как били в древности катапульты в самую слабую башню крепости.
Не стал я твоим щитом, мой король.
Я уеду.
Завтра же уеду, едва проснусь. Даже завтракать не буду!
Я не могу подвести тебя, государь мой, счастье мое, мечта моя, это больно и трудно, но я уеду в Глазго и подожду тебя там. Лучше так, чем потерять тебя навеки.
Я отшвырнул окурок в камин и пошел в комнаты Курта.
Я должен был вымолить прощение и сообщить о своем отъезде.
На всякий случай я постучал, но не получил ответа. Никто не открыл мне дверь, видимо, Курт продолжал общаться с семьей, а Фариш отлучился по делам. У меня был ключ, никто и не подумал забрать его, так что я отпер дверь и прошел внутрь, надеясь дождаться Мак-Феникса.
Я уютно устроился в кресле у камина, оно было теплым; рядом лежала книга, какой-то математический талмуд с вложенным листком, исписанным зубодробительным рядом формул, в виде закладки, стоял стакан с виски и брошенный в него лед не успел растаять. Я поймал себя на мысли, что ищу глазами Курта, точно он был здесь минуту назад, сидел, пил и успокаивал себя абстрактной наукой, вытаскивая на свет Божий неизвестные странного уравнения…
Но все-таки Курта в комнатах не было.
Я снова посмотрел в листок и задумался. Мак-Феникс твердо решил взять Абеля, я кое-что видел из его последних набросков, я примерно представлял себе проблему, над которой он работал, но здесь было другое.