Сейчас был важен только Курт, его холодное, убийственное бешенство, пережитое им унижение, смертная мука в его стальных глазах, мелькнувшая в тот краткий миг, что мы стояли с ним лицом к лицу.
В гостиной он швырнул меня в сторону, так, что я ударился плечом о стену и едва не свалился в камин; я вскрикнул от боли, но лорд и не подумал протянуть мне руку; он стоял, сжимая кулаки, до крови кусая губы, и был воистину страшен, как вампир, оборотень; все недоброе, все кошмарное, что таилось в его душе, составляя часть его звериной натуры, все, с чем я так долго боролся и укрощал, теперь поднималось из глубин, вступало в права, призывало к действию.
С потусторонним ужасом я вспомнил, что завтра полнолуние. Вспомнил – и невольно отступил на шаг назад.
– Какого черта? – с трудом выговорил Мак-Феникс, почти прорычал. – Какого черта ты пошел за мной, Патерсон?
Я стал свидетелем его унижения, – против воли мелькнуло у меня в голове, – теперь он не простит, не забудет, он просто не сможет жить бок обок с человеком, узнавшем о нем такое… Господи, что я наделал!
– Курт! – безнадежно позвал я. – Пожалуйста, Курт!
Он кратко глянул с перекошенным от злости лицом, сделал шаг, занося сжатый до побелевших костяшек кулак, я внутренне напрягся, готовясь к немедленной смерти, но с мучительным стоном Мак-Феникс кинулся прочь из комнаты, по дороге сбив с ног степенного Мак-Ботта.
Я упал на колени под изумленным взглядом шотландца и закрыл пылающее лицо руками.
Что я наделал! Что я наделал!
И что, черт ее дери, наделала Анна?!
Не ради ли меня Курт решил пойти на мировую? Решил откупиться, предложил царские условия, – не ради ли моей любви? Нашего совместного, не запятнанного преступлением будущего? И что же мне теперь осталось? Что из дерзких планов на наше «долго и счастливо»?
Где она, совместная работа в клубе, поездки в Стоун-хаус, джакузи в заливе? Где весенний рывок на Аляску? Где летний сезон на «Александре» и в скромном домике на плато с видом на фамильный замок? Где она, моя дальнейшая жизнь, за которую я так самоотверженно боролся, столько вытерпел, что же ты натворила, чертова кукла, какого монстра ты выпустила из каменной клетки?!
Я прошел в комнату Тима и, не обращая внимания на Питерса у камина, принялся искать пистолет. Охраннику хватило краткого взгляда на мое лицо; он напрягся и, когда я достал, наконец, «Беретту», в кратком прыжке выбил оружие из моей покалеченной, синеющей руки и завладел им. Жестом он спросил, где лорд; я не знал. Все, что я мог сказать ему, просто не выходило у меня из горла, застревало намертво, наконец, я выдавил из себя короткое имя:
– Анна!
И Тим мгновенно подобрался, точно волк, увидевший змею. Сунул мой пистолет себе в карман и торопливо вышел из комнаты.
Я дернулся за ним.
Питерс поднял на ноги Гордона и Мак-Ботта, вчетвером мы разбили территорию поиска на квадраты и постарались логически выявить местонахождение лорда. Я, наконец, смог рассказать, что леди Анна смертельно оскорбила Мак-Феникса, протянувшего ей руку мира, Тим и Гордон сурово сдвинули брови, и на их лицах отразилась та же жажда мести, что одолевала меня. Не уверен, что дело не кончилось бы применением силы, но тут к нам присоединился мистер Фариш, сообщивший, что конюх видел, как милорд оседлал коня и вылетел из замка точно всадник Апокалипсиса, точно предвестник грядущих бедствий; Тим жестом приказал мне остаться в замке на случай возвращения лорда, а три моих товарища побежали вниз, в хозяйственные службы, и вскоре я услышал цокот копыт на каменной кладке двора. Три всадника, кто в чем был, рванули под мокрый снег, в ночь и ветер на поиски господина, три всадника из Четырех, решившие догнать собрата.
Единственным местом, куда Мак-Феникс мог пойти по возвращении в замок, были покои герцогини. Так что и я отправился туда, ждать и, черт возьми, сторожить эту психопатку, эту суку, я готов был сам прибить ее, но чтобы мой король запачкал руки о стервозную блядь, я допустить не мог.
У дверей миледи дежурили горничные на случай ночной прихоти госпожи; я решил не тревожить прекрасный караул, пристроиться чуть дальше, но тут леди Анна сама распахнула дверь спальни и вышла в коридор.
Меня, бледного, всклокоченного, с перекошенным от ярости лицом, она заметила сразу, жестом отправила восвояси своих девушек и подошла с самодовольной улыбкой: