Я поднял руку и обнял его, молча и крепко притянув, стараясь отогреть тело и душу, но это было мне не по силам: Снежная Королева не собиралась отпускать свою жертву, и новый осколок глубоко проник в израненное, насквозь промороженное сердце.
– Нравится? – спросил Мак-Феникс, кивая на трубку. Я подтвердил, и он улыбнулся, как прежде, уголками губ, скорее из вежливости, чем из чувства. – Под этот рецепт я получил патент, процентов от продажи нам хватило бы на всякие приятные мелочи.
У меня перехватило горло, стало больно не то что глотать, дышать, и я спросил немеющими от волнения губами:
– Еще есть «мы», Курт?
Он искоса глянул на меня ледяными своими глазами и дернул плечом:
– Ты против?
Я покачал головой и уткнулся носом в его волосы.
– Значит, есть, – подытожил лорд. – Пока есть. По крайней мере, до завтра.
– Что мне сделать для тебя, Курт? Хочешь, я уеду?
– Поздно, – отрезал Мак-Феникс. – Теперь она воспримет это как капитуляцию, так что, мой любитель замочных скважин, ты останешься и будешь играть. Со мной или против меня, как будет угодно.
– Ты ведь знаешь, кто я, – не поднимая головы, напомнил я. – Я полицейский психолог, приставленный к тебе соглядатай, я оказался рядом с тобой лишь потому, что хотел поймать дорсетского убийцу.
– Да, Джеймс, я знаю. Этот факт неизменно меня забавлял: роман полицейского и маньяка. Согласись, это смешно.
– Мне не смешно! Ты все сделал, чтобы влюбить меня, Курт.
– Ложное обвинение, милый: я все сделал, чтобы совратить тебя. Влюблялся ты по своему почину, я ведь предупреждал: не вздумай!
Он помолчал с жестокой улыбкой, потом признал, старательно играя в справедливость:
– Хотя не спорю, мне приятно. Ты, правда, меня любишь?
– Правда, – я обреченно кивнул и отпустил его, сел прямо.
Он посмотрел на меня с оттенком то ли грусти, то ли сожаления, едва различимо вздохнул:
– Завтра проверим, пингвин. Завтрашний день – как карнавал, срывает маски.
И снова я сломался на «пингвине», было так больно, так страшно, точно я стоял перед бездной, и за спиной осталось все, чем дорожил, о чем мечтал, а впереди только тьма, одиночество и холод. Я содрогнулся всем телом и уронил голову на руки, едва сдержав рыдание. Курт рывком поднял меня и прижал к себе, гладя волосы, пальцы его дрожали:
– Ну, ну, держи себя в руках, Джеймс Патерсон, не плачь, я же не плачу.
– Я люблю тебя, Курт, – зашептал я с безумным, безнадежным пылом, – пожалуйста, ну пожалуйста, не разрушай вот это все, оглянись, ведь нам хорошо было вместе, опомнись, Курт, одумайся!
– Знаешь, в чем между нами разница, Джеймс? – тихо спросил меня Курт. – Я знаю, куда иду, а ты, как мне кажется, сбился с дороги. Сегодня ты мечтал убить во имя моей чести, но завтра ты намерен помешать мне сделать то же самое во имя той же цели. Не вижу логики, пингвин.
– И не увидишь, – вздохнул я, вновь прижимаясь к лорду. – Я крайне нелогичная птица.
– Что есть, то есть, – в его улыбке скользнула вдруг былая теплота. – Ты просто первородный чувственный хаос.
– Не оставляй меня.
– Я ведь не оставляю, я просто не загадываю, что ты выдумываешь, Джеймс? – спросил он с долей раздражения, потом смягчился и добавил мрачно: – Представь: я потерпел крушение, но кое-как держусь и все плыву к тебе, борясь с волнами, как к маяку. Но, видишь ли, течение сильнее, мне кажется, что я впустую трачу силы, что я в конце концов уйду на дно, любуясь твоим чистым неприступным светом.
Мы даже мыслили в тот вечер одинаково, и образы были одни на двоих. Давно ли я сам вспоминал о крушении судна и бурных волнах? И вот теперь Курт, непоэтичный до отвращения, до скрежета зубовного, ударился в сравнения! Так я его маяк? Я все-таки его пречистый свет во тьме? Или это подначка? Господи! Что же мне сделать, Господи? Отречься от себя, от Слайта, от того, что сам считал святым своим долгом, – и позволить ему совершить задуманное? Помочь ему убить человека?!
Он отнял у меня трубку и затянулся, вновь обретая свой холодный панцирь:
– Завтрашний день нас рассудит, Патерсон, и все обретет свою цену. Воспринимай это как самооборону, если тебе так легче. Рано или поздно она убьет меня. Или тебя, так что… Превентивная мера, не более.
– Знать о покушении и не предотвратить его? Мак-Феникс, мне проще приставить пистолет к виску. Ты хочешь этого, Мак-Феникс?
– Ты просто поиграй со мной, Джеймс Патерсон, доставь мне радость. Что нам осталось, кроме красивой игры?
Мы помолчали, по очереди затягиваясь трубкой. Табак был что надо, он помогал собраться с мыслями, он заставлял меня думать.