– Ага… Так, стоп! Джеймс, перестань навязывать мне версии! Все, замолчали, не отвлекаемся и наблюдаем.
Мы постояли, скрашивая наблюдение поднесенной икрой и бокалом шампанского. Потом я улыбнулся:
– Знаешь, Фрэнк, а ты сказал, пожалуй, дельную вещь.
– Да ну? В кои-то веки, да, Патерсон?
– Не передергивай! Но понимаешь, это правда: Курт бы свернул ей шею. И всем остальным. Задушил своими руками и словил бы от этого кайф. Альберт не смог бы, слабому человеку нужно оружие. Нужен нож, карающий меч, жреческий символ.
– Слабому человеку, Джеймс, – поправил Слайт, – нужен не нож, а яд. Чтобы убить ножом, нужна немалая сила, не физическая, нет, духовная.
– Или состояние аффекта.
– Да, ты прав. Но после этого, как правило, приходят к нам и каются в грехах.
– Если рядом нет человека, готового помочь, спасти. Умеющего заметать следы, способного встать под удар, под подозрение, но уберечь единственного брата от тюрьмы.
Слайт обдумал информацию и, наконец, кивнул:
– Я понял, Джеймс. Очень интересная версия. Бездоказательная, как и все остальные, но… За Альбертом будут следить. Я не верю, чтобы он поднял руку на мать, но за ним проследят.
Я и сам подобрался к Альберту как можно ближе, настолько, что услышал обрывок разговора с Робом Харли:
– Роберт, ты сделаешь это для меня! Во имя нас! Роберт!
– Альберт, ты с ума сошел, любовь моя, только не теперь, я умоляю…
– Ты сделаешь это, Робби, и я стану свободен, наконец-то свободен, я буду твоим, только твоим, подумай, Роберт, никто не сможет разлучить нас!
В этот миг я заметил, что Курт медленно, почти незаметно движется к выходу из залы, и был вынужден оставить интересную мне пару в покое, переключаясь на свой объект наблюдения.
«Что должен сделать Роб? – думал я, пробираясь сквозь толпу приглашенных. – Чего добивается Альберт? Зараза, Мак-Феникс, ведь ты нарочно меня отвлекаешь от брата, но я не могу рисковать!»
Я нагнал Курта в коридоре и пошел рядом, не делая попытки красться по теням, изображая слежку.
– Ты и в сортир пойдешь за мной?
– В сортир обязательно, милый, если ты помнишь, в сортире убили мадемуазель Даньер, я не хочу, чтоб та же участь постигла герцогиню.
– Какой ты подозрительный, – с одобрением произнес Мак-Феникс.
Мы действительно вошли в уборную и, едва убедившись, что в кабинке пусто, Курт повернулся ко мне с вопросом:
– Джеймс, ты поговорить или потрахаться?
– Мудак! – отрезал я. – Наговорили мы уже достаточно, не наш жанр. Но я не собираюсь трахаться в сортире. Не собираюсь трахаться с тобой.
– Врешь! У тебя стоит.
– Курт, ты хотел отлить? Валяй, я подожду.
– Я мечтал подрочить в тишине, – усмехнулся Мак-Феникс. – А ты за мной увязался. Не хочешь мне помочь, постой на стреме!
Развязным жестом он расстегнул ширинку и вынул изумительный, налитый кровью член, обвел пальцем головку, задевая капельку выступившей смазки, двинул рукой; у меня перехватило дыхание: я так любил эту игрушку, мне нравилось сжимать его и двигать ладонью, ощущая каждую складочку кожи, нравилось целовать, брать в рот, нравилось чувствовать в себе, прихватывать губами, нравилось видеть, как он вздрагивает, выплескивая семя, черт возьми, нравилось, нравилось!
Я посмотрел ему в лицо, сглотнул и вышел из уборной. Мне хотелось наплевать на все и снять штаны, подставляя задницу, но я знал, что не должен прогибаться под него, не должен ему потакать, я и так его слишком избаловал в своей погоне за любовью, он решил, что все ему можно, впрочем, он всегда считал, что ему все простится, а я… я должен был успокоиться и взять себя в руки, я…
Курт громко застонал, еще, еще, что-то звякнуло, потом стало тихо, я чертыхнулся и рывком распахнул дверь…
Мак-Феникса в уборной не было.
Зато на зеркале спермой был нарисован смайлик, ехидный и весьма похожий на пингвина. У него было одно крыло, которым он жизнерадостно показывал «fuck».
Я не сдержался и фыркнул, потом заржал в голос.
Вот ведь сука!
Что он делал? Он же специально дразнил меня, сволочь, он играл на моей сексуальной зависимости, в которой я сам признался. И при этом его, как обычно, устраивал любой вариант. Ситуационная развилка: я мог потрахаться, смягчая его зуд и собственную боль. И дальше события пошли бы по иному сценарию, лучшему, худшему ли – я не знал. Я снова предпочел сбежать, как последний трус, и вот результат!
(Заметки на полях)
Бог мой, когда я начинаю думать, что он мог предлагать всерьез, и наше невозможное, невообразимое танго стало бы моим официальным представлением семье, а я от этого отрекся, струсил, мне кажется, что я схожу с ума. Я болен, очень болен, и такие мысли не придают мне сил, мне проще думать, что я прав, и Курт играл, играл со мной, как с мышью, поддевая лапой за все интимные местечки. Он был мастер находить мои слабости, одну за другой, и их использовать.