Он слушал меня с величайшим вниманием. Кемпбелл говорил в пользу Кемпбелла, кровь свидетельствовала в пользу крови. Не было лучшего свидетеля в глазах родичей, и в этом была моя маленькая роль. Ответчик перед кланом.
Я справился со своей ролью, Мак-Феникс. Я тебя вытащил.
Но как долго ты вываживал меня на кукане, держал при себе, приручал, совращал, Господи, Курт, неужели для этого?!
Герцог откланялся и отвел в сторону Анну. Через пару минут она подошла к Курту, и между ними снова завязался оживленный спор-торговля. Наконец, Анна от него отстала, сказала несколько слов Альберту, потом присоединилась к Стенвишу, успевшему собрать вокруг себя наиболее видных родичей.
Я не понимал, что происходит; я говорил уже, что не люблю не понимать.
Царивший сумбурный ажиотаж меня нервировал; я видел так же, как нервничает Слайт, мы оба стояли на страже интересов герцогини, а она мелькала среди родичей, то исчезала, то появлялась, следить за ней становилось все труднее, и мы боялись, что вот так исчезнув, она уже не вернется, а мы обнаружим в коридоре остывающий труп.
Потому что так же, в возникшей вдруг суматохе, то исчезал, то появлялся Мак-Феникс, а Альберт, сославшись на дурное самочувствие, ушел отдохнуть в свои покои.
Но герцогиня не исчерпала заготовленных сюрпризов: волшебным образом возникнув среди танцующих пар, она передала Мак-Фениксу папку с какими-то бумагами, тот принял их, небрежно просмотрел и чмокнул Анне руку. Я ткнул локтем в бок инспектора, шепча, что душу готов заложить, но это бумаги по делу Даньер, те самые, что Курт подписал на дискотеке, Слайт дернулся к милорду, но тот исчез, как испарился.
Через полчаса напряженного ожидания развязки, полные самых дурных предчувствий полчаса, леди Анна вдруг объявилась под руку с Куртом; они оба сияли и улыбались друг другу, я закусил губу, чтоб не кричать, едва представил, чем занимались эти двое, раз были так откровенно счастливы. Разум мой мутился от ревности, скулы свело, и я не знал, есть ли средство, способное разжать мои челюсти, но когда в залу пришел хмурый Альберт в сопровождении Роба, мне стало ощутимо легче. Не я один ревновал до кругов перед глазами.
Я и Роб посмотрели друг на друга и невольно улыбнулись. Так много общего при таких разных характерах. Харли улучил минуту и подобрался ко мне с бокалом. Он был основательно пьян и потому сентиментален сверх меры:
– Как ты, док? – спросил он без лишних церемоний. – Держишься?
– Стараюсь, – вздохнул я. – Справляюсь кое-как.
– Ты держись, помнишь, я говорил тебе: не дай себя сломать. Ты его сделаешь, я в тебя верю!
– Как сам-то дошел до жизни такой?
Роб опрокинул в себя бокал шампанского и ухватил с подноса проходящего официанта виски, утер губы фееричным платком размером с бандану, вынутым из кармана строгого официального костюма. Икнул, прикрывая рот ладонью:
– Ну, ты же видишь его, лапочка, а если не видишь, ты слепец! Хотя какой с тебя спрос, если ты с Курта ревнивого взгляда не сводишь. Знаешь, док, все началось так странно, случайно: я, видишь ли, приехал с поручением от Курта, и…
– Что за поручение, Роб?
– Я помню, что ли?
– А помнишь, когда это было?
– Еще бы, милый, три года назад. Три с лишним года бессрочной каторги.
– То есть, с принцем ты сошелся раньше, чем соблазнился Сандрой Тайлер? Роб, ему тогда шестнадцати не было!
– Ой, солнце, не нуди, было, не было, ты слушай! Приехал – а Анны дома нет, куда-то укатила. Ну, думаю, непруха, придется ночевать. Зашел я, значит, в душ, а там мальчишка этот дрочит. Голый! Ну, знаешь, не сдержался, помог, ладонью и губами, в общем, он в потустороннем ужасе кончил, обмяк в моих руках, и я не устоял. Прям в душе развернул и вставил, а потом ебал три дня без роздыху, ему все мало было.
Я невольно все это представил, глазами Роба. Тонкого хрупкого мальчика, ласкающего себя в душевой. Кто бы устоял перед этим соблазном? Только не Роберт Харли.
– Анна вернулась, в крик, меня пинками, в суд хотела, ты прикинь? Не для того она сына растила! А ведь она его, она, ты понимаешь? Эшли, суку, к нему приставила, чтоб совращал, чтоб зудел, какой прекрасный у Альби братик… Дрянь она, а не мать, сутенерша. И все сразу на меня, родной, и Анна с шантажом, и мальчик этот, и потом Сандра, и Курт… Натворил дел, совсем запутался, скотина я, Джеймс, такая скотина. Думал, не увижу его, подыхал я, не до приключений, а он сам меня нашел, злющий, что я его вроде как совратил и бросил. И все по новой. Душу ему отдал, всю, целиком. Теперь так больно, без души-то, док, и ноет, и зудит, но Альби этого не видит. Он болен, а я попал, я так попал, я сдохну за одну его улыбку.