Но я попробую вспомнить. Я сейчас, истерика гаснет, сейчас станет легче, что-то уже стучит в моей голове, вскрывает давние пласты вместе с черепной коробкой. Все уже лежит на поверхности, осталось взять в руки и рассмотреть. Поднять с пола кусок мозаики.
Вспоминай вместе со мной, Курт Мак-Феникс. Помоги мне вспомнить. Помоги мне, Гэб.
Я собрался с силами, поправил фонарик и взял в руки альбом.
Старые пожелтевшие фото. Какой-то ребенок, карточка на плотном картоне с виньетками, витиеватая подпись по-гэльски: «Терезе пять лет». Какие-то полузнакомые люди, скорее черты лица, ужимки и улыбки, я их не знал, но они повторились позднее в моей маме, в сестре, во мне. Мои предки. Мак-Диланы. Фото плато, веселые склоны, отары овец, крепкий дом, крепкое хозяйство, крепкое, пока были хозяева. Свадебное фото: высокий статный шотландец с фамильными чертами Бьорков, не красавец, нет, но порода брала свое, военная выправка, во взгляде гордость и затаенная нежность. В лице невесты – снова отражение Бьорков, да, Курт, ты был прав, все шотландцы друг другу родичи. Молодая невеста, Тереза Мак-Дилан.
Я открыл альбом на середине и наткнулся на мамину фотографию. У меня сохранилась такая же, стояла в рамке на полке. Бабушкин портрет, тот самый, я нашел двумя страницами позже. Все верно, старомодный чепец, добрые узловатые руки сложены на коленях, рядом корзинка с вязанием. Лавочка возле дома, на солнечной стороне. Я помнил, как пахли эти руки, как оправляли мои футболки, вечно сбивавшиеся до пупа, как прямо на мне пришивали болтающиеся лямки к штанам, а я бил копытом и снова рвался в бой, туда, где ждал меня…
Нужные фотки, те, которые я с мазохистской неторопливостью искал, обнаружились в самом конце альбома. Штук десять, не больше. Я разложил их на одеяле, как пасьянс.
Я и складывал сейчас пасьянс, некий пазл с неясной картинкой. Великая головоломка моей памяти. Одни фотографии что-то сдвигали в моей голове, вскрывали целые пласты, другие ни о чем не говорили. Где-то были подписи на гэльском, их дублировали, позднее, карандашом по-английски, и в этом была рука Курта. Я прижимался губами к ровным, четким буквам, я шептал: спасибо, любовь моя, спасибо за эту заботу. Я плакал, понимая, что когда-то он перевел пометки моей бабушки. Перевел для меня. Знал, что я буду смотреть фотографии.
Двое мальчишек на фоне старой фермы. И я откуда-то знал, что это – «сарай».
Двое мальчишек. Один – лохматый, с битыми коленками, в драной майке, с палкой наголо, на вид лет шести. Второй – лет десяти, тихий и замкнутый, тоже невесть как одетый, в майке навыпуск, с книгой под мышкой, в очках с дужкой, примотанной скотчем…
…Это я сломал ему очки, толкнул, как последний идиот, они и слетели в канаву, полезли искать, разумеется, я наступил. Бабушка прилепила дужку, как могла, потому что без очков он ничего не видел, щурился только, беспомощно, забавно, как слепая мышь, я ржал…
…Этот вечный прищур, привычка детства… этот вечный взгляд вдаль, поверх твоей головы… Чертова мышь слепая!
Операция на глаза? Похоже на то. И не одна.
Надпись на обороте: «Джимми и Гэб. Игра в разгаре».
Игра в разгаре, Курт Мак-Феникс. Да. Игра в разгаре, и снова в игре Джимми и Гэб.
Какое у нас потрясающее взаимопонимание, Джимми. Столько лет…