– Понял. Как скажешь. К морю поедем?
– Спрашиваешь!
Фотография. «Гэб мастерит кораблик».
Свой первый кораблик он сделал для меня. По моему рисунку. На память.
Меня разбудил звонок телефона. Мобильный надрывался мелодией, поставленной на Слайта, снова и снова, а я все никак вынырнуть не мог из омутов собственной ненадежной памяти. Я лежал в обнимку с альбомом и тупо смотрел на телефон, пока в дверь не начал долбить Метвин, обеспокоенный тем, что я не беру трубку.
Фотография. «Черный день для Гэба».
Двое ребят, рука в руке, действительно в черном, возле церкви.
Мы обручились?
Церемония подходила к концу. Нас тоже позвали, бабушку, Мери, меня, мы были родичи, куда ж без нас. По случаю церемонии мне прикупили костюм, на сестре было кремовое воздушное платье, даже бабушка приоделась, но праздника не было. По церкви постоянно летели шепотки и кряхтение, Мери корчила недовольные рожи:
– Не так уж и хороша, подумаешь! И вообще, куда все смотрят, она школьница!
– Мери, ей восемнадцать.
– Все равно, бабуль, ну это же неприлично!
Неприлично! Это слово звучало в церкви даже чаще имени Господа.
Эдуард, герцог Бьоркский, венчался с Анной, урожденной Берсток.
Я поискал глазами Гэба.
Конечно, он был здесь.
Гэб стоял чуть в стороне, в тени, тонкий, прямой, в строгом черном костюме, и помню, я впервые поразился тому, какой он красивый, красивее всех в этой церкви, красивее этой чертовой куклы в фате, от которой одни неприятности. Я не сразу признал его без очков, он их снял, точно видеть не мог этот позор, отросшие за лето волосы падали ему на лицо, скрывая глаза, но в самой фигуре было такое отчаяние, что я стал пробираться к нему сквозь толпу. Не знаю, как я почуял, что он на грани срыва, но я боялся опоздать к началу заварушки.
Вот леди Анна, герцогиня Бьоркская, взглянула на пасынка и сверкнула зубами, и пошла к нему по проходу; а он словно стал выше и тоньше, и вскинул голову, дрожа от ярости, готовый ко всему, готовый к драке не на жизнь, а на смерть; но я добрался раньше нее и встал рядом, чуть заслонив собой Гэба, и взял его за руку, и буркнул, как учила бабушка, что мы их, типа, поздравляем, как там это, большая честь и все такое.
– Как мило, – протянула герцогиня. – И кто же ты такой?
– Джимми Мак-Дилан! – выпалил я. – И знай: обидишь его – будешь иметь дело со мной!
– Боюсь, боюсь, – рассмеялась красавица, теряя к нам всякий интерес.
Новобрачные принимали поздравления и подарки, охапки цветов и поцелуи, суета, движение по церкви, все стремились к выходу, на свежий воздух, только я и Гэб стояли в тени колонны, рука в руке, боясь пошевелиться и спугнуть что-то, кружащее над нами. Отчего-то мне очень хотелось ответить «Да!», хотелось преклонить колено и поцеловать его пальцы, хотелось поговорить и утешить. Но Гэб так и не сказал в тот день ни единого слова.
Правда, и руки моей он не выпустил, и от этого было очень тепло.
В дверь барабанили все сильнее, да что там барабанили, ее выламывали, и я, наконец, проснулся окончательно, вынырнул из воспоминаний и дотянулся до телефона.
– Все нормально, сержант, – крикнул я Метвину. – Я просто выпил снотворное. Я спал!
Я принял вызов и нажал на громкую связь. У меня не было сил держать трубку. И я надеялся, что голос Слайта успокоит перепуганного Метвина.
Но я услышал совсем другой голос, резанувший по остаткам нервной системы:
– Джеймс?
Больно, Господи, как больно, зачем ты это делаешь, зачем, пощади… голос твой…
– Слушаю тебя, Габриэль Бьоркский.
Довольный смешок:
– Привыкаешь к новому имени? Молодец. Ты там не повесился с горя? – Холодная насмешка, колкая, чужая, снова в открытую рану. – Ты так долго не брал трубку, что Слайт успел выслать отряд в Дом на Плато, жди гостей с минуты на минуту.
Больно…
– Я спал, мой лендлорд. Прости, что не сразу откликнулся на твой зов, – я старался держать тон, старался говорить холодно и иронично, как и он, но боль моя и растревоженная память, остатки гордости вырвались в отчаянном крике: – Да не дождешься, Курт Мак-Феникс, кто ты такой, чтоб вешаться из-за тебя! Я буду жить, слышишь? Слышите все, кто там рядом, я буду жить и еще спляшу, когда тебя посадят! А ты за все ответишь, за все, я докажу!
Пауза.
– Ах, ты докажешь… Кто там ломится к тебе в дверь? Кто, отвечай!
– Метвин. Ну… Помощник Слайта, помнишь? Я его напугал.
Все мои силы ушли на этот крик, я снова упал на кровать и обнял альбом, свое счастливое детство, свою первую, самую чистую любовь, оставшуюся жить в фотографиях, стиснул до судорог, до хруста, по щекам потекли слезы.